Это стихотворение – “Беседка муз” – Батюшков закончит почти одновременно с “Умирающим Тассом”. По технической необходимости или чутью Гнедича, или другим резонам – оно окажется самым последним в “Опытах”. И словно развернёт книгу. Круг земной жизни завершён, Батюшков возвращается к тому, с чего начал: к Горацию, к Музам, к Искусству, к родным пенатам, которые он обретает в деревне. Ни усадебного дома, ни парка – ничего! – до наших дней от Хантанова не останется. А черёмуха будет цвести и благоухать в стихах вечно. “Я убрал в саду беседку по моему вкусу, в первый раз в жизни”, – пишет Батюшков Гнедичу. “Это меня так веселит, что я не отхожу от письменного столика, и веришь ли? целые часы, целые сутки просиживаю, руки сложа накрест”.
Место, где стояла беседка, сегодня отмечено. На возвышении, на краю долгого пологого спуска к реке – увитая цветами – она укрывала Батюшкова во времена его летних досугов. Место было открытое, комаров сдувало. Поднимаясь с пруда, Батюшков мог передохнуть “под тению черёмухи млечной”. Это был его горацианский рай, его покой и воля. Место, чей гений усмирял роптания поэта на судьбу – усмирял его гордыню, его чёрного человека – день за днём приучая к главной христианской добродетели: смирению. Образы и звуки, из которых состоят эти строки, передают наслаждение смирением, в котором только и открываются тайны искусства. Так после бури (“Умирающий Тасс”) выглядывает солнце, и невозможно поверить, что ещё недавно море вздымалось и пенилось.
Что до Гнедича, Николай Иванович, конечно, пропустит одну непростительную опечатку – так! – но ведь и дивной финальной строкой в “Беседке муз” мы обязаны тоже ему. Сравните неловкое батюшковское “Черёмухи и сих акаций”, и как финальная строфа зазвучит после Гнедича:
В начале Великого поста 1815 года от ворот третьего от Аничкова моста дома – где теперь памятная доска из чёрного мрамора – отправился экипаж. Ехали: хозяйка дома Екатерина Фёдоровна Муравьёва, племянник Константин, слуги. Путь лежал за 200 вёрст в Тихвин. Шла неделя Торжества Православия. В Успенском монастыре этого городка совершалась полная служба в честь чудотворной иконы Божией Матери Тихвинская. “Я замедлил отвечать тебе, – напишет Батюшков Вяземскому, – потому что был на несколько дней в отсутствии; я ездил с моею тёткою в Тихвин – на богомолье”.
Можно предположить, зачем отправилась в монастырь Муравьёва – она молилась в благодарность о спасении сына Никиты, который невредимым отвоевал европейскую кампанию, и об избавлении от Наполеона, столько горя принесшего и близким Муравьёвых, и всей России.
Опыт душевного кризиса, с которым связано и богомолье Батюшкова, и его мысли о религии “каменецкого цикла” – невозможно передать другому человеку. Светское, литературное слово бессильно. Внутреннее восхождение ума и сердца, которое мало-помалу ведёт человека к религиозному убеждению, не поддаётся описанию. Да и сам человек осознаёт подобный опыт лишь постфактум.
Литературное слово бессильно ещё и потому, что опыт веры дискретен. Он похож на череду озарений. Всё остальное время человек живёт в разладе с собой. В такие периоды его веру можно было бы описать тоской по вере. Он мучительно ищет то, что однажды осенило душу, и надеется, что подобное озарение повторится. Но какими словами выразить это мгновение и эту тоску? Глубокая медитация в неожиданном несуетном месте могла бы примирить Батюшкова с собой. Он вряд ли забыл переживания, охватившие его в англиканском соборе Хариджа. Возможно, ему хотелось восстановить ощущение той, прежней, пусть и короткой гармонии. Тихвин мог стать таким местом.
