Год после возращения с войны до “побега” в Каменец будет, наверное, самым тяжёлым в жизни поэта. Его лучший друг погиб на войне, и его смерть как бы вмещает весь её отрицательный опыт. Он мечтал врачевать утраты любовью, но помолвка расторгнута. Он любил искусство и имел дарование, он рассчитывал на славу. Но дарования – “Дают ли они уважение в обществе нашем? К чему заблуждаться?” Он хотел, он мечтал, он рассчитывал… Но одна пустота лишь умножается на другую. Характер опыта необратим; как невозможно “раздумать” мысль, а увиденное “развидеть”, так и прежним человеком стать невозможно. “…испытав многое, узнав цену и вещам, и людям, виноват ли я, мой друг, если многие вещи утратили для меня цену свою?” (Вяземскому). Подобные сердечно-умственные опыты мучительны, ибо постоянно требуют от человека разрешения. Каменец станет таким разрешительным местом. В стихах этого цикла экзистенциальному кризису Батюшков напрямую противопоставит доводы христианской веры. Когда ничто, кроме горестей, сомнений и утрат, не прочно под луной, на что опереться “поэтическому гению”? Как и о чём писать, если нет уверенности в главном? Его поэтический “светильник” гаснет. “Гений” больше не в силах поддерживать огонь. Тьму жизни способен озарить только огонь веры. Ибо только вера, размышляет Батюшков, проливает “спасительный елей” в “лампаду чистую Надежды”. Пусть читатель сам решит, какой из двух литературных штампов (“светильник” или “лампада”) звучит убедительнее.
“Земными предметами мы обладаем, когда называем их имена, но если мы хотим передать всеблагость Господа или добродетель святых… – то наше ухо наполняется лишь пустыми звуками, дух же наш не воспаряет, как ему бы следовало”. Этими словами раннего немецкого романтика Вильгельма Вакенродера следовало бы предупреждать каждого, кто берётся литературно описывать опыт веры. В поэзии сложно, если вообще возможно, передать абсолютные состояния: отчаяния или благодати. И по каменецким стихам Батюшкова мы это видим. Стихия “поэтического гения” – недостаточность, неполнота. Они-то и создают в стихотворении подобие печной тяги (и в этом гений поэзии родственен Эросу). В остальных случаях он, как Данте перед Раем, бессилен. В эссе “Нечто о морали, основанной на философии и религии” (которое он тоже напишет в Каменце) – Батюшков попробует рационально обосновать религиозный опыт в прозе. Это будет “рассудочное”, “прозаическое” обоснование, с аргументами которого трудно спорить. Поэт как бы взвешивает все философские увлечения человечества – и одно за другим отвергает. Нужда в опоре появляется, когда человек пресыщен страстями юности, говорит Батюшков. То есть мечтами, увлечениями, надеждой. Но когда надежды утрачены, человек погружается в сомнения. А стоили эти страсти потраченного чувства? Не впустую ли человек выбросил время, если ничего, кроме разочарования, они не приносят? Разум подскажет, что опору надо искать в “светильниках мудрости” – учении какой-нибудь философской школы, которая всё объяснит, расставит по местам и научит жить в гармонии. Но ни одна из философских “мудростей” тоже не в состоянии утешить страждущее сердце. Ни “мудрость” эпикурейства, чей пафос частной жизни Батюшков находит особенно безнравственным “посреди ужасных развалин столиц”. Ни “мудрость” стоиков, основанная на “одном умствовании, на одном отрицании”, враждующая “с нежнейшими обязанностями семейственными, которые основаны на любви…” Ни тем более “мудрость” французских просветителей с их “ложными понятиями”, когда во всём, “что человечество имеет драгоценного, прекрасного, великого” – эта “мудрость” видит лишь “следствие
