Утверждение это, считает Батюшков, непоколебимо в силу естественного порядка вещей. То есть истории, ведь “мы живём в такие времена, в которые невозможно колебаться человеку мыслящему; стоит только взглянуть на происшествия мира и потом углубиться в собственное сердце, чтобы твёрдо убедиться во всех истинах веры”. С той же уверенностью неофита Батюшков пишет о пользе веры для писателя, ибо “закалённые в её светильнике” – “мысли его становятся постояннее, важнее, сильнее…” Как это произойдёт в писательском быту? Мы прекрасно видим, например, по Вяземскому, которого Батюшков на правах старшего увещевает бросить безделки ради высоких, истинно духовных тем и жанров. Он проповедует по возвращении в Москву настолько рьяно, что Вяземский в шутку жалуется Тургеневу: “Овидий-капуцин Батюшков здоров, то есть, не очень здоров и телом, и душою: в носу насморк и в сердце, и в уме то же”. “Силы нет видеть, как он капуцинит”. В другом (не дошедшем до нас, но процитированном) письме к тому же Тургеневу он скажет прямо: “Батюшков будет скоро кричать кликушей в церквах и в народе прослывет Константином Юродивым”. К слову сказать, спустя годы в таком состоянии его будут часто наблюдать в клинике Зонненштайна.
Как “постоянcтво мысли” можно выразить в поэзии, хорошо видно по религиозной коде в “каменецкой” элегии “К другу” – но ещё ярче в “Умирающем Тассе”, пусть и написанном почти двумя годами позже. Финал стихотворения – предсмертный монолог великого поэта, составленный из обращённых к вечности сентенций о небренности небесной любви и славы. Однако “поэтический Гений”, чей “светильник” Батюшков считал погашенным, не позволяет своему подопечному утопить себя в морализаторстве. Сопротивляется язык, сама поэтическая речь. Батюшков-поэт словно борется с Батюшковым-мыслителем, а вдохновение – с рацио, и побеждает, ведь в итоге мы переполнены торжественными красотами Рима и божественными звуками поэтического языка – и практически не замечаем того,
Вспомним, что примерно в то же время Батюшков пишет в совершенно ином духе – вспомним “Беседку муз”, в котором “Он молит муз – душе, усталой от сует / Отдать любовь утраченну к искусствам / Веселость ясную первоначальных лет / И свежесть – вянущим бесперестанно чувствам”. По технической причине занявшее последнее место в “Опытах”, “Беседка муз” тем самым задаёт прощальный курс всей книге. Торжество христианских истин как бы отложено на будущее перед торжеством искусства сейчас и здесь. Молитва, возносимая поэтом природе и искусству (“Он молит муз…”), замещает церковную. На наш взгляд, подобная сублимация составляет суть поэзии. Ранние романтики немецкой школы, обожествлявшие искусство, нашли бы в Батюшкове прекрасного продолжателя.
Год после окончания войны стал переломным в душе не одного Батюшкова. Пришло время и российскому императору окончательно перемениться во взглядах. Война с очевидностью показала Александру Павловичу бессилие человека перед ходом Истории. Повелевающий судьбами миллионов, он ощущал это бессилие особенно остро. В избавлении от Наполеона Александр I всё меньше усматривал свою заслугу и всё больше становился религиозным. В том, как часто исход военных действий зависел от случайности, как беспомощно судьба царя и страны висела на волоске, и никакая монаршая воля, безграничная над живыми, была не в силах переменить её – Александр прозревал сверхволю, которая за физическим горизонтом Истории распоряжается и людьми, и государствами, и самим императором. Будучи человеком умным, образованным и скрытным, умеющим играть на людях разные роли, Александр мог притворяться и лукавить с придворными или союзниками – но с самим собой не мог быть нечестным. “И как тут не придти к выводу, – пишет он матери в марте 1815-го, – что то, что кажется людской мудростью, – лишь безумие, а великим и прочным может быть лишь то, что строит сам Господь?”
Европейский союз государств-победителей Александр назовёт “Священным”. Кажется, впервые в истории в основу мирного сосуществования государств будут положены евангельские, а не материальные ценности. При той пестроте национальностей, освобождённых Россией, при очевидной разнице их традиций и уровня развития – основой коллективной европейской безопасности, по мнению Александра, могло бы стать христианство, общее для всех, пусть и в разных формах католицизма, православия и лютеранства. Это, по сути, романтическое, экуменическое “единство в многообразии” Александр желает установить в Европе ради мира и процветания. Он не скрывает симпатий к католицизму.
