О том, что в июне 1818 года варшавская канцелярия Его Величества занималась составлением такой “грамоты”, и что сам император принимал в её редакции живое участие – стало известно только в 1831-м. Текст конституции был обнаружен при разборе бумаг императорского посланника в Варшаве Николая Новосильцева. То, что проект составлялся подальше от столицы и втайне, говорило о том, что Александр не слишком верил в его реализацию. Замечательно, что в работе над ним принимал участие Пётр Вяземский, состоявший с весны 1818 года на дипломатической службе в Варшаве переводчиком с французского. Так и не рождённая русская конституция гарантировала подданным свободу печати и неприкосновенность частной собственности, а также возможность свободного переселения за границу с имуществом и множество других свобод, крупных и мелких. Что касается политического устройства, русскому народу даровалось право парламентского представительства с законодательными полномочиями. Власть самодержца, однако, эта Хартия нисколько не ограничивала – а об освобождении крестьян в ней не было речи и вовсе. Череда европейских революций 1818–1819 годов заставила русского императора усомниться в своевременности реформ в России. Дело потихоньку стали сворачивать. Александр всё больше убеждался, что рациональные идеи Просвещения, лежавшие в основе гражданских свобод, ведут не только к свободам, но и к атеизму. А мистически настроенный император не мог допустить подобного. Он всё меньше симпатизировал либеральным убеждениям собственной юности, хотя и не преследовал тех, кто оставался этим убеждениям верен. Очевидно, что запрос на реформы отставал или не совпадал с обстоятельствами большого исторического времени. Не проведённые вовремя и отложенные, они приведут к радикализации офицеров военного поколения, а через семь лет и к декабристскому восстанию. Священный Союз перестанет быть гарантом “эры милосердия” и превратится в охранителя консервативных ценностей европейских монархий. Свою роль сыграет и “История государства Российского”, вышедшая как раз в 1818 году, в которой Карамзин убедительно живописал сильную самодержавную власть как единственно возможную для процветания России.
Николай Карамзин. Летом 1816 года Николай Михайлович с семейством перебрался в Петербург. Император обещал печатание “Истории” за свой счёт, предоставлял Карамзину пенсию на жительство в столице и дачу в Царском Селе для работы в летнее время. Домики в китайском вкусе были построены ещё при Екатерине и предназначались для секретарей и приближённых лиц, впрочем, часто сменявших один другого. Через канал от сада к домикам вёл горбатый мостик, украшенный китайскими фигурками. Дома полностью оснащались всем необходимым для удобства жизни, о чём постояльца оповещал инвентарный список казённого имущества, висевший в рамке при входе (наподобие плана эвакуации в современных гостиницах). Благодаря списку мы знаем, какая обстановка окружала тех, кто снискал расположение императора. Тут были: кровать под пологом, туалетный (или, как его называли, “уборный”) столик, комод для белья и платья, обтянутый чёрной кожей письменный стол с необходимыми для работы принадлежностями, самовар, чайный и кофейный сервиз из английского фаянса на лаковом подносе, несколько простеночных зеркал и одно большое напольное зеркало на ножках. При каждом домике имелся маленький сад с сиреневыми кустами, под “млечной” сенью которых можно было отдохнуть на железном канапе и двух стульях, крашенных зелёной краской. Все домики образовывали подобие каре, в центре которого возвышалась “общая” каменная ротонда – если вечеринка предполагалась многолюдной.
Карамзин перевёз в Царское не только семейство, но и ящики с материалами к “Истории”. Печатание сочинения такого масштаба требовало дотошной вычитки и сверки. Однако поотшельничать как следует Николаю Михайловичу, разумеется, не удавалось – в китайский домик нередко съезжались гости, прежде всего арзамасцы, среди которых самым частым слыл юный Пушкин, тем более что и жил по соседству в Лицее. Литературная молва многие годы приписывала Александру Сергеевичу любовную страсть к жене историка Екатерине Андреевне и даже называла её “утаённой любовью Пушкина”; отношение к Карамзиной, почти на двадцать лет старшей Пушкина, во все последующие годы и вправду было у поэта особенным; по другой версии лакей просто перепутал записки, и та, любовная, предназначенная некой царскосельской фрейлине-“цирцее” – попала в руки жены историка; дело, когда выяснилось, кончилось анекдотом.
