Крылов жил на казённой квартире этажом ниже Гнедича. Летом он держал окна открытыми, и от Гостиного двора в квартиру слетались голуби. Они сидели на книжных полках, подоконниках и вазах, как в гнёздах. По квартире летал пух и перья. Пыль не вытиралась. На полу валялись обёртки от котлет и грязные салфетки. Однажды Крылов взял из библиотеки на дом старинную книгу о Египте и случайно залил её кофе. На картине Петра Бореля видно, как Крылов поливает книгу водой, чтобы смыть пятно, – а сосед-Гнедич, прибежавший на крики служанки, с ужасом смотрит на происходящее. В другой комнате видна криво повешенная картина. В тяжёлой раме, она висела у Крылова над диваном, где он любил полёживать, и держалась “на честном слове”. Её потом вспомнит в “Тable-talk” Пушкин; якобы, когда Крылову заметили, что она может сорваться на голову, тот ответил, что “угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову”. Это соседство феерической бытовой неряшливости, обжорства и математической точности ума в Крылове поражало многих.
В обязанности Батюшкова (двадцать пять лет) входило составление “росписи”, куда “помещены должны быть по разным языкам самое краткое заглавие или название рукописей с означением имени автора и времени, буде оные известные, дабы посредством сей описи посетители хранилища манускриптов могли удобнее отыскивать требуемые имени рукописи”. Кроме работы в архиве у библиотекарей были дежурства по залу в помощь посетителям, которых в первые годы насчитывалось от 500 до 600 человек за год – и дежурства ночные, чтобы уберечь коллекцию от пожара. Казалось бы, работа необременительная; можно только мечтать о такой литератору. Однако вот что скажет в 1817 году Гнедич, когда попытается отговорить юного Вильгельма Кюхельбекера искать в библиотеке должности. “Мне кажется, – напишет он, – что молодому, образованному человеку, с живыми способностями ума, с душою, свежею для трудов, начать путь своей службы в месте, где нет пищи для деятельности, ни надежд для видов, – мне кажется, всё равно, что идти в монастырь”. “Но и это сравнение ложное, – добавляет он. – Анахорет изменяется в митрополита, а библиотекарь вечно неизменен”. Иными словами, хочет сказать Гнедич, похоронить себя меж полок и стеллажей может лишь тот, у кого за душой есть собственный труд (как переводы у Гнедича или славянская филология у Востокова). Тому, у кого есть призвание (тут Гнедич в себе нисколько не сомневается) – уже не важны нужды гражданской жизни, то есть чины и деньги. И это именно то, чего будет лишён Кюхельберкер – продвижения по службе – поскольку выше начальника отдела в библиотеке не поднимешься: некуда. “Державин лучшие свои произведения писал под бременем дел государственных”, – наставляет Гнедич юношу, и посыл его ясен: если ты думаешь, что тихое библиотечное место понравится твоей Музе, ты ошибаешься. В библиотеку она заглядывает ещё реже, чем куда бы то ни было.
О том, что библиотека для поэта есть и тупик, и могила – Батюшков не мог не думать. Однако первое время в Петербурге ему не до этих мыслей. Привыкший жить “короткими дистанциями”, он размечтался и строит планы на будущее. Чем больше Батюшков живёт одиночкой, тем сильнее жажда признания и статуса. Приехав в Петербург в конце января, уже в феврале Батюшков подаёт на вступление в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств стихотворение “Дружество”. Это его вторая попытка “легализоваться” в литературном сообществе, и теперь – в отличие от попытки 1805 года – она увенчивается успехом.
При том, что и Общество, и сама эпоха в 1805 году были совсем не теми, что в 1812-м, Батюшков не забыл обиду на Востокова, который отказал ему тогда во вступлении. О том, что обида осталась, говорит приписка, сделанная Батюшковым ещё в Москве на полях стихотворения Востокова. Оно начиналось строчкой “
