Счастье, говоришь… хм… ну а то как же… Круглые слезки выкатились из ее черных масляных глаз – да так и затерялись в складках-ямках. Погорельцы у нас стояли – ну, то до лиха еще… вот в аккурат до самой до войны… Матушка глотнула воздуху и сызнова перекрестила роток, точно из него вырвалось что горячущее. Да… стояли… А у нас изба-то большущая – а народу всего ничего: я, мама да сестрица Стюра – повымерли все, что скосило. Ага, повымерли… царство Небесное и мой земной поклон. И пошла лбом об земь бить, едва и угомонилась, сердечная. Вот отбила свои поклоны… Ага, а к нам на постой пришли… сколь их там… два брата их было и мать ихная, такая богомольная: там все углы крестом осенила допрежь того, как в избу войти, вот какая богомольная. Поел огонь проклятущий, все до нитки поел – и старушка… да погоди, какая она старушка – сыны-то уж больно молоды… ишь ты… мы ее со Стюркой теткой погорелой прозвали, неслушницы эдакие. Мать, бывало, нам так и задаст: неслушницы вы, мол, анчутки окаянные, делом бы занялись – ну мы и пойдем полы скоблить, да водицу таскать, да чурочки колоть, да печь топить – там не разогнемся. А погорелица-т – и имечко-т я ее запамятовала… и то, уж, почитай, восьмой десяток пошел с того-то времечка… э-эх, времечко ты времечко… несешься ровно угорелое… Ага, так погорелица та: ну и девки у тебе, Лукерья – это мою маму так величали, Лукерья, мол, Макаровна (сурьезная женчина была, себя соблюдала в кулаке да нас со Стюркой, что ты!) – ага, девки, мол, г’рит, золото: вот, г’рит, комуй-то повезет с молодкой-то. А сама все на меня поглядывает: а я шустрая, все в руках горит – там один свист стоит! Да все плакала, сердечная: мол, поел проклятущий все дочиста, и чем, мол, топеря жить станем. А Стюрка в мою сторону только и зыркает, того и гляди, глаз выдавит: я-т меньшая, а она-т старшая, на выданье. А не берет никто… так-то вот… А мне проходу не дают, ироды… Матушка залилась смешком – да тут же и перекрестила роток: свят-свят-свят! Ну, а уж про то, как лбом об земь била, и говорить толку чуть! Словцо вылетит шустрое – она за свое, бедовая головушка! Ага, об чем это я… ага… не брал никто… А тут вижу, глянулся ей Михаил, погорелицын сын, сам погорелец… и а как не глянуться-то… Матушка расплылась в улыбке… и роток не окрещивала… Там волос вьющий, густой, там глаз черный – и бровью эдак оттенен, а что рука сильная, что плечо… О-хо-хо! А рабо-о-отничек: там избу нам отделал поперек и вдоль, там блестело все! То старшой брат был, да… а и меньшой, Гришанька-то, тоже пригож, одна масть, да не та, что Михайлу выпала… И уж сколь они там у нас стояли… и куды сгинули… и спроси, не скажу: глупая была, и пятнадцати годков не сровнялось, и не смотри, что грудь перла что на дрожжах… А после-т мы и слова не сказали ни с мамой, ни со Стюркою… Матушка залилась краскою… Круглые слезки пустились по складкам-ямкам… да что канули… Вот Стюрка засматривает на Михайла-то, а он все на меня, все на меня: Верочка ты моя, мол, Верочка! А я что дурища какая: там во всю щеку румянец так и горит, так и горит! А от мамы-т не укроешься: и что эт’ ты пылаешь вся, а, Верша? А глаз что буравчик: так и сверлит, так и сверлит самую что душу! Там сердечко заходится! Да ничего, мама, что Вы, мол, удумали… Гляди у мене – а сама на хворостину эдак головой и показывает: мол, так охож
