Ждала его… и год, и два, и три ждала… Уж и мама померла, царство Небесное, а я ждала, уж и Стюрка с каким-то спуталась, прости, Господи, не по-людски, а я ждала… Да, вишь, так и осталась невестою… Как же, счастье… И матушка утерла глаза краешком черного платка – и пошла лбом об земь бить…
Катышек
Была у нас одна женчина не женчина, потому пес ей толь и разберет: и не девая, и не вдовая – почитай, невесть которая. Так и прозывали ей Катьша: Катьша, мол, ты раскатьша, потому непутная. Ей уж детей-унуков пора нянчить, а она сиднем сидит, дурнем глядит, а спроси ты ей, пошто сидишь д’ куды глядишь, – зенки свои на тобе вытаращит, хушь криком кричи. Уж и матерь на тот свет спровадила, уж и отец стал туды одним глазком засматривать, а она все сидит д’ все глядит. И как толь отец и терпит? Бывало бабы наши и почнут язычинами хлестать – а ей хушь бы хны: завей горе веревочкой. И ктой-то ить к ей там хаживал, и ктой-то ить ей там прилаживал, потому хушь и непутная, а собою белая д’ гладкая, – д’ толку чуть.
А Марфа которая: людей бы, мол, постыдилася, кричит, хивря ты! Седой волос в висок глядит – а ума с гулькин нос нажила! А та эдак опустит голову свою бедовую – и что мыш какой от людей шмыгает.
А отец вздохнет промеж собе, потому ни с кем про то слова не сказ’вал, д’ на печь, потому кости старые, потому мысли мутные, д’ посыпохивает.
А толь и стукнуло Катьше нашей сорок сорок
Узалок за плечь – и глаз не подняла: сейчас за дверь – и сгинула. А Марфа: ах ты хивря, кричит, постылая, на кого оставляешь тятьку престарого, быть тобе, кричит, трижды пр
А старушка одна у нас была: тихая такая старушонка, толку от ей чуть, но и порчи, правда, столь же: можа, на ноженьку белую наступила которому, а можа, сморкнула на кого в носок. Так та старушонка-т возьми и скажи: рановато, мол, г’рит, тебе, Катьша, вожжи, мол, распущать.
Сказала – а бабы толь рот и раззявили: это ж виданное ль дело? Сто лет в обед, знай собе, помалкивала, а тут к ужину словцо и молвила, да какое словцо-т? Перчёное!
А Катьша-т словцом-т тем и не поп
’От день идет, и два идет, и три идет, головушка ты бедовая, а дороженька длинная: конца-краю несть. А куды идет, сама того и не ведает. Где сухарик погрызет, где водички испьет, где сном вздремнет. А Марфа: возвернись, мол, покуда недалече ушла, потому после, мол, и пущать не пустим в село! А катышек так, знаешь, в груде и покат’вается: не слушай, мол, Катьша, ты ей, иди, покуд’ва дорога виднеется.
’От ишла-ишла – чует, силушка истаяла. Легла ниц – и провалилась в бездонь сна глыбокого. И видится ей гора не гора высокая. Сколь ни иди – она все далече и далече светится. И чтой-то на горе на той собою белое, белое д’ пригожее. А что, одному Господу толь и ведомо. И так захотелось нашей Катьше тайну ту выведать, так и зашелся во груд
Много, сказ’вают, на ту гору народу хаж’вало, да не много назад возвернулося, а которые и возвернулись, что ч
А Катьша ишла: ей ветер хлещет в лицо что пощечиной – а она ишла, ей холод в спину стегает что плеткою – а она ишла, ей голод во чрево тычет что ножом – а она ишла…
А Марфа: да провались ты пропадом, постылая, и помнить забудем, мол, о тобе, пустоплодная!
А Катьша слезой обливается, ноженьки в кровь – а катышек во груд
И уж сколь там она ишла, одному Господу ведомо, а толь пообтрепалась, пообветрилась, что какая шерамыжница. А горы все нет, не виднеется…
