’От села на земь, пригорюнилась, а потом очи смежила, потому чует, запахло смертушкой… И так стало ей сладостно, так спокойнехонько… Прилегла она, сложила на груде рученьки, засопела, что робятенок, в три ноздри: ждет-пождет, покуда смертушка заберет ей в свой мешок, утробушку ненасытную, что позаплечью носит, странница горемычная. Лежит собе, посвиств’вает, д’ и слышит промеж тем стук-постук: ’от все далее, все далее… Приоткрыла глаз, приоткрыла другой… А смертушка, знай собе, ковыляет по пыле, бадожком толь и постук’вает, на Катьшу и не глянула. Да ты что, мол, аль забыла про мене? А смертушка: и помнить не помнила! Ишь, мол, шустрая, вперед батьки, мол, в пекло прет! Поброди, мол, покуда по свету по белому, у мене, мол, и без тобе хлопот полон рот. Сказала – и рот свой беззубый раззявила: знай, похохатывает! А после мешок за плечь – и почапала, так в пыле и сокрылася.
А Катьша – куды кинешься – узалок в руку и за ей, за смертушкой: авось, куды и выведет.
’И ишла, и ишла, родимая, покуда не завидела путь-дороженьку, что вьется змеей ползучею. Ступила на ей – и побрела собе. А вкруг кусты кустистые д’ колючие: так глаз и едят поедом, так и царапают белые рученьки! А вкруг дикий зверь: так и норовит кусить за тело белое! Такого лиха хлебнула – и не выскажешь!
А Марфа: поделом тобе, тварь ты беспутная, так тобе, мол, и надобно!
Сколь дён ишла, про то неведомо! А толь ишшо более пообтрепалась, ’от что отымалка грязная. А Марфа: чтоб ты, мол, совсем сгинула!
И сейчас человека завидела Катьша наша непутная. А что за человек, и пёрушком не выпишешь! А толь катышек в груде так и трепыхается, так и заходится, что ’от цыплок желторотый, кады на волюшку просится, так в скорлупку носком и постук’вает: ’от иде страстушки-т! Да что, мол, ты заходишься? А катышек и того пуще наизнань выворач’вается! Поняла тады наша непутная, что человек тот особельный. А тот чуток впереди эдак дёржится, ровно путь Катьше указ’вает. Она за им – и в лицо ему заглянула… А как заглянула – обомлела, потому точно хлебнула млека парного, что ’от толь с-под коровушки, д’ с медком, д’ с маслицем… Так по жилам и текёть взгляд тот кой сладостью… Кругом голова пошла бедовая, катышек знай заходится… А человек сызнова чуток наперед ушел, потому ’от ровно путь указ’вает… И сейчас Катьша гору ту заприметила, а на горе чтой-то белеется, д’ такое хорошее, такое пригожее! А ей уж того и не надобно: пес с ей, с горой, пес с им, с белым д’ с пригожеством! Позабыла самого отца-матерь родимого– толь бы лакомиться тою что сладостью… И окликает окликом свово желанного! А тот ступает тихою поступью и обернуться не оборач’вается… Заплакала Катьша непутная: поняла, что всю жизню искала того человека особельного, что нужон он ей, ’от словно водица ключевая что во зной во сухой, что дохнуть топерича не дохнет без его, потому задохнется… а как сыскала, почуяла: не для ей он сужён… И катышек потрепыхал-потрепыхал – д’ попритих собе, неприкаянный…
И сейчас человек тот скрылся вдале. Катьша за им – он от ее… Глядь – он уж на горе той – и белеется…
А силушки нет, а моченьки нет, а ноженьки в кровь… И легла наша Катьша тихохонько… а катышек и не шелохнулся… и всё лицо его видела, и всё пила млеко парное ссохшим ртом…
Сжалилась тады над ей смертушка: очи ручищею лохматою смежила, мешок свой, утробушку ненасытную, раззявила, прибрала туды тело белое, д’ толь вязать узалок кинулась – одна и осталась что махонькая дырочка – катышек трепыхнул в груде, д’ в тую дырочку и выпорхнул… Смертушка мешок за плечь – и почапала, а катышек расправил крылышки – и полетел, родимый, на гору тую высокую: ишь, чтой-то там виднеется собою белое, белое д’ пригожее…
Тризна
Ваську хоронили, Лепшеева. ’От, стало, кладбище деревенское: само-т кладбище ну ’от что плешина посверкивает, да три креста на ем что три волоска на той ’от на проплешине. А утро эдакое, знаешь, ядреное, аж жгеть унутре! А солнце так и дрыгается промеж дерев, так и дрыгается, что ’от грибок сопливенный, кады его содишь на вилку, а он, ишь, куражится! Да трава, слышь, что ровно сивушкой свеженькой, вся с ног до головы светом залита – ’от похороны. Ваську хоронют, Лепшеева.
Ну, люди ревмя ревут, выпивают, закусывают – всё, как у людей. Вдова, эт’ сама, Лепшеиха-т, там вся в черном, в три горла орет, как и положено вдовам-то, там надрывается, да сама промеж делом-т вдовьим эдак живот рукой и попридярживает, потому на сносях. А так ’от рядком с ей тетка Федосья суетит, что стражница какая при пузе приставлена. И так, знаешь, ме-е-едленно гробик-то с упокойником в могилу плывет, ’от словно в черево, и полотенцы белые, эт’ на которых гроб-то покоится, ну что паруса. Тетка рот-то раззявила: до чего красиво Вася-т плывет в последний путь – а из могилы сейчас голубь и вылетел – да прямо на вдову с теткой и кинулся.
– Откуда тебе-то еще черти несут! – И пошла ручищами махать, эт’ тетка-то, слышь, да на того голубя, а вдова промеж тем за живот хватается, а землица на гроб сыра летит что ровно тем голубем.
