Баушкины сказки полностью

– Ну и пес с тобой, городская она, много вас, городских, как я погляжу, то-то работать некому… Этот тоже, Василей-т мой, зальет шары, бывало – а я щи там варю иль бельишко состирну какое, – а он ляжет на диван и глотку дерет: мол, все пашешь, деревня, а в городе люди живут, мол, хлеб даром жуют. А проспится – жрать-то у мене спрашивает, не у городской какой… Оглоеды, прости Господи… – А тетка что, тетка глаз свой потупила – да знай себе пьет-закусывает.

– А Матрена-т которая, она-т что?

– Да что, промыслом промышляла: первая была по покойницкому делу у нас, нешто не помнишь? – А тетка что дурень какая: головенкой поматывает, да стопочку за стопочкой приговаривает. – Ну, на нет и суда нет. А только Василей-т мой к той Мотре и пошел. – И поплыл пред глазом пред теткиным Митрей: ’от взял узалок, чмокнул тетку самую, да и пошел восвоясь в дорогу долгую. А она плачет, Федосья-то, на пороге, да не порожняя – брюхатая! Перекрестилась на стопочку – да и опрокинула. – ’Эт он подпил раз и г’рит – а эт’ в аккурат на Фомин день (потому отца его как раз поминали, покойника): а что, говорит, Марья, не пойти ли мне к Матрене? А я ему: да на что, мол, тебе? А он так башкой тряхнул, знаешь ить, волос-т вьющий, густой, там что волной какой пошел: а я, говорит, тризну по себе хочу справить. Я в крик: да ты что, антихрист! А он: хочу, мол, на своей шкуре спытать, какова она, смертушка, потому, как я погляжу, не нужон я тобе. Ну, я тихонько помолилась: проспится, думаю, вся дурь из башки и вылетит.

– А он? – Тетка прикрыла рот ладошкою.

– А что он? Нешто не знаешь породу-т ихную, поперечную? Протрезвился – и к Матрене. А та и радешенька, потому ей что упокойник, что живой человек – один пес. А мой-то и говорит ей: мол, на-ко ’от деньгу, справь все чин-чином, как там у вас, у повитух, мол, деется… – А пред глазком хмельным уж и покачиваются Матренин мордоворот да плешина Митрева. А уж она, Матрена, пред им, пред Митреем-то, что скатертью белою стелется: там привечает, там потчует, там за плечь берет, в постелю ведет, а постеля, слышь, периной пуховой сдобрена. Тетка помотала головой, стопочку опрокинула.

– Погоди. Ты ж сказывала, она по покойницкому ремеслу?

– Так она и повитушье рукомесло знает. Там, что ты, шибко свою выгоду соблюдает: одного поминает – другого принимает. – И поплыла Матренища пред глазком хмельным: то над гробом ревмя ревет, то хохотом идет, вымая робятенка из лона из матерного. А там что у вновь преставленного, что у новорожденного – один сказ: всё плешина светится. Тетка головой толь и поматывает да водовку приговаривает.

– Силы небесные… – И рот раззявила, Федосья-то: и как сальцо не выскочило.

– ’От тут-то я грех и взяла на душу: а я уж брюхатая в те поры была, Ваське-т толь и не открылася. Господи, говорю, забери ты этого изверга на все четыре стороны, потому вымотал он душу мою, словно ниточку! И так, знаешь, Господу кулачок показываю, ну ’от ровно клубочек махонькый.

– А Василей-т слыхал?

– Э-э, куды там: завихрился, толь его и видели. Мало, деньгу взял, так ишшо костюм: он в ём на свадьбе гулял, сорочку белую: эт’ ту, что мать ему в наследство оставила, там вся расшита птицами, райскими – не райскими, – потом… Погоди, сапоги-т он не взял… А-а, ботиночки новешенькие! Все добро снес, поминай как звали. Эт’ он удумал в гроб лечь что жаних какой! – А пред глазком хмельным уж и гробик плывет, а в ем, в гробике, Митрей: там в обновах обряженный, а улыбка во весь рот, а плешина что светится! И цветок, слышь, ромашкою! Силы небесные! Тетка толь и крестится, толь ей, водовку, и приговаривает.

– ‘От изверг, а! Удумал что, так ишшо и вдову обобрал до нитки!

– И не говори, тетка Федосья, потому порода проклятая. И отец ихнай такой же был, царство небесное. Бывало, придешь к ему: здорово живешь, свекор, то да се. А он так, знаешь, шары вылупит: что, мол, принесла? Там с пустой рукой и не зайди, что ты, – и слова не молвит: что волчина какой выглядывает! – А пред глазком хмельным костлявый мужик сидит да кость и грызет. И только к водовке ручищу протянул – тетка цоп за бутыль да и чакает сызнова: пои тут всех упокойников, царство небесное!

– Да, Марья, чижало тебе выпало, а все одно: как робятенка-т без отца будешь ростить? Отец, он…

– Заладила! Я, что ль, его в гроб-т спровадила? Отец! На что он, такой отец? Какой с его смысл? Чтоб ребятенка подучивать, как по гробам-т лежать? Ты язычино-т придярживай!

– Ой, Марья, экие страсти сказываешь на ночь-т глядя!

– Что есть, то и сказываю. Уж извиняй!

– Ну Марья, ну будет тебе… Ну сказывай!