– А ну сгинь, кому говорю…
Андрейка юркнул в темноту.
– Да, что это я… – Яков Яковлич потеребил бородищу. – Немо… Вы не перебивайте…
А Катя разве перебивала – сидела, не шелохнувшись…
Он тяжело вздохнул… выдохнул…
– Я что подумал… – Обернулся… Катя спрятала глазенки… – Да, поздно… Пойдемте, я Вас доведу… – Яков Яковлич вышел в сенцы, накинул худое свое пальтецо…
– Ты куда?
– Да вот доведу Катерину Егоровну: поздно уже…
– Я с тобой! – загундосил Андрейка и повис на руке отца.
– Отстань, тебе говорят! Пристал, что банный лист к причинному месту…
– Ну пожалуйста!..
– Ну ладно, черт с тобой…
Вышли молча… Мальчишка плелся сзади. Ноги совсем не слушались Катю… Да и кофточка что-то стала тесной в груди…
– Погода-то нынче…
– Да… – И сглотнула слюну…
– Лист со дня на день опадет…
– Да… по всему…
Мальчишка посапывал.
– И яблоки уродились…
– Да…
Ускорили шаг… А ноги совсем не идут… да пуговка вот-вот отскочит, будь она неладна…
– Катерина Егоровна… Я…
– Да, Яков Яковлич?..
– Папочка, милый! – Мальчишка Терентьев вдруг тяжело задышал. – Я буду тебя слушаться, я больше не буду… папочка, ты только не женись, пожалуйста! Я что хочешь, для тебя сделаю… Хочешь, я… Папочка, а хочешь, ну вот хочешь, я скажу тебе, кто обрюхатил Марфу, ну хочешь ведь? Только никому… Это Валерка-тракторист! Но он хороший: он мне порулить давал – и конфет у него завсегда завались, и изюму разного… Это она, Марфа, не хочет с ним, а он… Я, говорит, выучусь, я, говорит… Катерина Егоровна, я все уроки буду учить, я буду себя вести хорошо, Катериночка Егоровна, Вы же хорошенькая, ну не женитесь, пожалуйста, на папе, ну что Вам стоит… – Он вис на отцовой руке и надрывался-то, сердечный… Папочка, Катерина Егоровна… ну что вам стоит…
Яков Яковлевич поймал мальчишку. Тот было пригнулся: еще как даст! – но отцовская рука нежно легла на его непослушные вихры: ни один гребень не берет!
– Горе ты мое луковое! Да кому мы с тобой нужны, а? Да кто нас возьмет-то с тобой?
– Ты не женишься, пап? Вот честно-честно?
– Честно.
– Нет, ну честно-пречестно?
– Честно-пречестно.
– Клянешься?
– Клянусь!
Мальчишка еще долго что-то кричал, заставляя Якова Яковлевича клясться всеми возможными клятвами на свете.
– Ну, вот мы и пришли… Спасибо, что довели… – Катя глянула на Якова Яковлевича и протянула ему руку.
Господи, да он и не старый совсем… и глаза, глаза… что у него с глазами-то?..
– Сынок, ты ступай, дай мне проститься с Катериной Егоровной. Ступай.
– А ты не женишься?
Отец помотал головой.
– Клянусь!
Мальчишка отошел в сторонку и наблюдал за учительницей и отцом, попинывая камушек видавшим виды башмаком: тот явно просил каши.
– Ну, спокойной ночи, Катерина Егоровна! Вы уж, пожалуйста, не болейте больше… – Яков Яковлевич стоял как вкопанный, не подымая на Катю глаз.
– Спокойной ночи, Яков Яковлевич!
– Ну, я пошел… – Он глянул на Катю.
Ей почудилось – или то взаправду – в глазах его блеснуло будто что, будто что проглянуло!
– Ну, прощайте тогда, Катерина Егоровна… не поминайте, как говорится, лихом… – И он быстро зашагал в сгущающуюся темноту, смешно размахивая ручищами. Мальчишка бежал за ним вприпрыжку, что-то громко выкрикивая. Отец обнял его и замедлил шаг.
– До свидания, Яков Яковлевич! – Катя стояла у крыльца, едва различимая в темноте.
– А-а, пришла, что ли? А эт’ кто с тобой? Никак Терентьев? Ну-ну… А погодка-то нынче… Кать, слышь, что ли? – Алевтина попыхивала папироской в лицо Катерине. – Да ты плачешь, а? Эт’ по нем, что ль? Да он же старик! И спирту у него сроду не допросишься: жадный, черт! – И она прыснула со смеху, пьяные ее глаза!
– Сама ты старуха!
– Скажите, пожалуйста! – И разобиженная соседка скрылась за дверью.
Катерина, что неживая, уставилась в темень, куда ушли Яков Яковлевич с Андрейкой, – а тут шаги: кто-то торопится будто, поспешает…
– Катя…
Яков Яковлевич!.. А голос-то дрожит как! Вдохнула, выдохнула… дышите… не дышите… дышите…
– Катя… мне послышалось… Вы сказали что-то?.. – И смотрит глазом жалостливым.
И сердце зашлось… дышите…
– Я сказала… «до свидания»…
– Да?
– Да…
– Честно?
– Честно…
– Честно-пречестно?
– Честно-пречестно…
– Клянетесь?
– Клянусь!..
– Ну… тогда… до свидания!.. Андрейка! – Яков Яковлевич вложил три пальца в рот – и ка-а-ак свистнет во всю Ивановскую! – Да постой же ты, слышь? Давай в догонялки!.. – И он, вот что мальчишка, бросился со всех ног в темноту…
Малиновый костюм
Жа-а-арко… пи-и-ить… «Питеньки!» Маленький Саша тонул – и отчаянно барахтался, сбивая простыню в комок… И тут молоко превратилось в масло… И кто это там «ноженьками сучит, а?..» «Потягушеньки-порастушеньки-поперек толстушеньки»… Он яростно бил ногами, потом вскочил, весь «мокрущий»… И кто это там «посвистывает, а?..»
Сосед по комнате Валентин Дудко спал здоровым крепким сном тридцатилетнего мужчины. Его рот был младенчески полуоткрыт – и блаженная слюна мирно орошала красный цветок казенной подушки.
Какая душная ночь! Александр Иванович поморщился, вытер пот со лба, надел брюки, рубашку, вставил ноги в сандалии… Сонное тело не слушалось его – и он задел в темноте этажерку с книгами.
– Ч-черт…
