Он обещал достать мне журналистский билет на конгресс, и я его горячо поблагодарил. Потом мы, естественно, заговорили о военной опасности. По правде сказать, Жорес, как мне кажется, не верит в возможность войны. То есть он верит в возможность войны, но он твёрдо убеждён, что рабочие всех стран не допустят этого. Он очень многого ждёт от немецких рабочих и говорит, что это — главное, так как он считает, что самый существенный вопрос — это вопрос франко-немецких отношений и что французы никогда первые не выступят. Опасность, по его мнению, идёт от немецкой военной касты. Он долго и с энтузиазмом говорил о манифестации в окрестностях Берлина, кажется, в Трептове, в сентябре прошлого года. Сотни тысяч рабочих протестовали в связи с событиями в Агадире и против немецких притязаний в Марокко, чреватых войной. На следующий день кайзер произнёс речь, свидетельствующую об отступлении, и Жорес утверждает, что именно манифестация, а не твёрдая позиция французского правительства и не пламенная речь нашего президента в Тулоне, спасла ещё на этот раз мир.
Мне кажется, что такого рода манифестации — это всё, что придумали социалисты на случай тревоги. Кстати, мосье Жорес говорил со мной о своей точке зрения на реорганизацию армии, и я должен сказать, как бы парадоксально это ни звучало, что она мне не показалась ни безумной, ни невозможной, ни даже лишённой чувства патриотизма».
Брюнелли мимоходом отмечал некоторые разговоры, слышанные в ресторане «Трёх королей», и заключал:
«Вы должны признать, что для начала это не так уж плохо. Не успел я приехать, как сразу же вошёл в сношения с главным актёром комедии, и он сам посадил меня в первые ряды. Между прочим — аппаратик бесподобен. Я его испробовал и думаю, что у Вас будут все фотографии, о которых Вы просите. Среди немцев мне уже удалось поговорить с женщиной, которую считают здесь одним из опаснейших элементов. Её зовут Цеткин, но я не уверен в орфографии, я проверю…»
Кларе Цеткин в Базеле было больше пятидесяти лет. У неё позади длинная жизнь, длинная история, но что это в сравнении с тем, что готовит ей будущее?
Она не красива, но есть в ней какая-то сила, незаурядная для женщины. Невысокого роста, с удивительно крупными чертами лица. У неё ещё белокурые волосы, из тех тяжёлых волос, с которыми не могут сладить ни гребни, ни шпильки.
Остов лица — резкий, мощный. В толпе её нельзя не заметить. Одета она довольно небрежно, но не полосатые кофточки, не мех, кое-как накинутый на плечи, привлекают внимание, — поистине необычайны её глаза.
Автор этой книги видел Клару Цеткин двадцатью годами позже, уже почти умирающей. И тогда ещё, в Москве, когда она, изнурённая болезнью и летами, исхудавшая, задыхалась после каждой фразы, каждой из этих стрел, вырывавшихся из живого прошлого, в ней воплощённого, — и тогда ещё у неё были эти непомерно большие, великолепные глаза, глаза всей рабочей Германии, голубые и подвижные, как глубокие воды, волнуемые течениями. В них — и фосфоресцирующие моря, и легендарные предки, и старый германский Рейн.
В ночь перед базельским конгрессом в отеле «Трёх королей» шпик, со рвением неофита, проявляет у себя в комнате фотографию Клары Цеткин; ему удалось сегодня снять её. Он нагибается над ванночкой, он страшно увлечён — это первая фотография, которую он сделал маленьким аппаратом, спрятанным в набалдашнике палки, переданной ему господином Совбоном из Женевы. Негатив крошечный, но чёткий, его легко увеличить. Человек нагибается над ванночкой, он следит за тем, как проступает образ Клары Цеткин, который попадёт в папки полиции, во Второе бюро 1 военного министерства, где секретно готовится ответ на открыто созванный конгресс, начинающийся завтра.
Шпик этот — циник, но он ещё не привык к новому своему ремеслу, и, может быть, оттого он нервничает. Этот субъект, знавшийся с самыми красивыми женщинами Парижа, вдруг, забыв, что перед ним портрет старой женщины, задумывается, не в силах оторваться от этого странного, украденного им взгляда. Он не замечает узкого германского рта с опущенными углами, — рта Гёте и Гегеля, нет: он видит только взгляд, светлые глаза Клары.
Что он в них видит? Тюрьмы военного времени или ослепительную минуту, когда эта старая женщина появилась, несмотря на всю французскую полицию, в разгар конгресса в Туре, в 1921 году, и выступила с огненными словами, родившими французскую коммунистическую партию? Должно быть, он просто смотрит на этого врага, как на всякого другого, стараясь запомнить его черты. Для этого человека женщины, занимающиеся политикой, всегда немножко смешны, но он на минуту забыл об этом.
