Диана инстинктивно сделала движение, чтобы отнять письмо, но оно было уже в руках фабриканта. Тот в нерешительности помедлил, глазами спрашивая разрешения у миссис Пэйдж. Миссис Пэйдж кивнула головой. Письмо гласило:
«Старая дура, ты собираешься сделать глупость, из-за которой будешь кусать себе локти. Если ты выйдешь замуж за сэра Роберта де Неттанкур, такого же виконта, как я, то он наставит тебе рога в первую же брачную ночь. У него есть любовница, которой он носит пирожные со стола своего зятя. Зовут её мадемуазель Люлю. Если ты хоть на минуту могла вообразить, что он женится на тебе ради твоих прекрасных глаз, то ты просто непозволительно глупа. Роберт женится на тебе только ради твоих капиталов. Неприятно правду слышать, но тебе придётся привыкнуть к этой мысли. Пример Бони де Кастелиан вскружил ему голову. Неужели ты думаешь, что во Франции мало своих женщин, умных, красивых, интересных, которые бы могли составить счастье такого человека, как твой Роберт? Поверь мне, о нём не стоит жалеть: это ничтожество, альфонс, он всегда жил на содержании либо у сестры, у этой девки, либо у зятя, этого Гобсека. Поверь мне, лучше будет, если ты соберёшь свои манатки и без разговоров уберёшься в Чикаго.
Некто, жалеющий тебя, и которому всё это претит».
Оторопевший Виснер смотрел на письмо. Наконец он вымолвил:
— Да, вот это загнули!
— Ужас! — вздыхала Диана.
— По-моему, это просто смешно, — сказал Жорж.
Но Роберт нервничал:
— Мне кажется, что следовало бы спросить Нелли, что она об этом думает…
— Это очень по-французски, очень интересно, я пошлю письмо моему отцу для его исторической коллекции. Дарлинг, Роберт, нам кто-то кланяется…
Все оглянулись. Но Роберт, явно озабоченный, очень громко продолжал:
— Хотел бы я знать, кто это…
Жорж, не поняв, ответил:
— Это молодой де Сабран, со своей возлюбленной, Мартой С… из «Пале-Рояля» 18.
Диана, чрезвычайно заинтересованная, разглядывала актрису. Красивая женщина. Виснер, оживившись, воскликнул:
— Она, должно быть, совсем не дурна в постели… в первом акте.
Гюи играл на скрипке Молитву из «То́ски». Ему было девять лет, но в школу его не отдавали. Диана находила, что достаточно одной госпожи де Леренс и что совершенно лишнее посылать его в школу, где детей обучают математике и всяким «предметам», ненужным для человека искусства. Гюи посвятит себя искусству. Это был довольно красивый ребёнок, очень пухлый, с чёрными, как у матери, глазами, светловолосый. Круглые, несколько пухлые щёки, с ярким пятном румянца посредине, казалось были вылеплены из каши, которой его кормили по утрам. От него пахло апельсиновым вареньем. Обычно он был одет в бархатный синий или чёрный костюмчик — прямая курточка, штанишки, схваченные ниже колена, и белый атласный жилет. «Совершенный Ван-Дейк», — говорила госпожа де Неттанкур. Подстрижен он был «aux enfants d’Edouard» — с чёлкой и под скобку.
Он по-прежнему ежедневно гулял с госпожой де Леренс, но в парк Монсо они больше не ходили, — там было слишком много нянек и ребятишек. Прогулки свои Гюи и госпожа де Леренс, конечно, хранили в тайне. Ходили по универсальным магазинам, где есть на что посмотреть! Госпожа де Леренс примеряла шляпы. Маленькие, большие, с полями, наколки из фиалок.
— Посмотри, Гюи, что теперь носят. По-моему, это просто смешно. Чем у этих ветрениц в нынешнее время набита голова…
— Эта шляпа очень вам к лицу, мадам, — говорила продавщица.
— Пожалуй… Нет, всё-таки я бы не решилась выйти на улицу в таком виде.
— Дело привычки, мадам. Главное, чтобы было к лицу…
В те времена можно было заказать на дом что угодно и некоторое время держать, не заплатив. Это было удобно. Госпожа де Леренс заказывала себе необычайное количество вещей. Дней через восемь она всё возвращала обратно. Это превратилось в игру, и Гюи, которому сначала было стыдно, тоже стал играть, как будто он покупает.
— Скажите, мадам, нельзя ли, чтобы вам послали вот это ружьё?
— Ружьё? Ты с ума сошёл!
