— …чего я вовсе не желаю, бог мой. Нам и так хорошо живётся, зачем говорить о катастрофах! Итак, если бы Филипп Восьмой умер, это лишь слегка оживило бы историю. Ничего не может быть скучнее периодов без смены королей. Всё равно как если бы мне пришлось целый месяц не менять рубашки! Нет, я очень не люблю долгих царствований. До чего же было удобно, когда можно было выражаться, как наши предки: «Мы переехали на другую квартиру при Луи-Филиппе», или «Наша девочка родилась при Карле Десятом». На что это похоже — считать по годам, как это делается сейчас? Не жизнь, а поваренная книга. Нельзя же говорить «при Феликсе Форе, при Лубэ»! На что это похоже?
Госпожа Блэн находила, что они отвлекаются от темы. Отчего это госпожа де Неттанкур так интересуется графом д’Эвре и его правами на трон? Она нисколько не постеснялась её об этом спросить.
— По ассоциации, оттого что мы говорили о Гюи. А Гюи завёл себе друзей у своей учительницы музыки. Скрябины, Антуан и Дмитрий. Нет, я не думаю, они не в родстве с музыкантом, — мать их с острова Кубы. Совсем в другом роде, чем Диана, но всё-таки красавица. Испанская аристократия, пересаженная на новую почву, милая моя, только не показывайте её мосье Блэну.
— Вы думаете? Но как же граф д’Эвре?
— Мадам Лопес в разводе… с мосье Скрябиным. Нет, впрочем, они только врозь живут… Она очень религиозна… Мосье Скрябин изредка заходит за детьми и берёт их с собой в театр «Одеон»…
— Кристиана, а как же граф д’Эвре?
— Не сбивайте меня с толку, Полина, сейчас. В жизни мадам Лопес — у неё изумительный особняк в Нейи — есть большая привязанность, большое давнишнее чувство. Дружба графа д’Эвре — большая честь. Диана никогда не позволила бы сыну бывать в доме не вполне приличном. Но то, что он — его светлость, конечно меняет всё дело. Граф не может жениться на мадам Лопес, у него есть долг перед родиной, но ведь мы встречались бы с мадам де Ментенон? В таком случае… Кроме того, исключительность её положения заставляет мадам Лопес вести себя строго-строго, редко кто ведёт себя так среди буржуазии.
Тут госпожа де Неттанкур вздохнула. Она заговорила об охоте графа д’Эвре. В Индокитае, в Канаде он вёл себя как настоящий рыцарь. Она видела его фотографии — он стоит на груде убитых им диких животных. Везде, куда бы он ни заехал, у него свои поместья. У госпожи Лопес тоже, между прочим. Но госпожа Блэн, несмотря ни на что, строго осуждала содержанок, и никакие графы тут не могли помочь.
Итак, Гюи отправился в Нейи, в парк, чтобы встретиться с братьями Скрябиными. Они шли с госпожой де Леренс пешком — для моциона. Шли они через Тёрн, где жила госпожа Трюкер: госпоже Леренс надо было занести пакет к госпоже Трюкер. Гюи был очень доволен, что они пройдут мимо шара на Тёрн, — ему этот шар нравился, он не был похож на другие памятники.
На бульваре Инкерманн мальчишки катались на роликах, у каждого было по одному коньку, — второй одалживали товарищу. Гюи с досадой слушал прерывистый шум: мать не покупала ему роликов, она боялась, что он переломает себе ноги.
Гюи размышлял о том, что если б у него были ролики, то он катался бы на двух, — так быстрее. Госпожа де Леренс купила облигацию городской лотереи и теперь не знала, как свести концы с концами. Зато, если она выиграет миллион… Гюи думал про себя, что это было бы совершенно несправедливо, если бы госпожа де Леренс выиграла миллион: она старая и некрасивая, зачем ей деньги? «Что было бы обидно, — говорила она, — это выиграть всего пятьдесят тысяч».
Вдруг нечто вроде метеора пересекло улицу на углу авеню дю Шато: открытая машина, в которой сидело несколько мужчин. За ней, не очень далеко, гнались другие машины. Телега молочника перерезала дорогу погоне. Лошадь становилась на дыбы, пятилась. За это время первая машина успела исчезнуть. Невозможно было понять, куда она свернула.
Пассажиры первой из остановившихся машин, марки «Виснер», отчаянно размахивали руками и орали на молочника:
— Дубина, серый автомобиль из-за тебя упустили.
Когда госпожа де Леренс это услышала, она шепнула Гюи: «Бежим!» — и, подобрав юбки, пустилась в сторону бульвара Бино. Она остановилась только у самых дверей госпожи Лопес. Гюи ничего не понял, но бежал, как будто это такая игра. У госпожи Лопес ему объяснили в чём дело: мимо них промчался Бонно 19 с друзьями. Гюи и госпожа де Леренс спаслись только чудом. От чего они спаслись, какое чудо, — этого Гюи не мог понять. Во всяком случае, было что рассказать. И в доказательство того, что что-то случилось, госпоже де Леренс дали вина для подкрепления после пережитых волнений.
Генерала Дорша назначили в новый гарнизон, в восьми часах езды от Парижа, на пост начальника дивизии, и он бывал теперь на улице д’Оффемон только два-три раза в месяц. Когда его подчинённые ездили в Париж, он посылал с ними корзины с местными фруктами, и по утрам на чёрной лестнице особняка появлялись денщики с плетёнками.
