Говорил нам Фадеев и о том, что Арагон — давний друг Советского Союза, что он написал взволнованную поэму «Красный фронт», посвящённую пашей стране, написал книгу стихов «Ура, Урал!», в которой этот зоркий наблюдатель с горячей симпатией к советским людям — строителям социализма рассказал о своём путешествии, о социалистической земле. Творчество Арагона было Фадееву известно так досконально, что какие-то его стихи он в этот вечер даже процитировал по памяти. И всё же, когда мы вышли из холодной, затаившейся за чёрными бумажными шторами гостиницы в морозный туман улицы, который в этот вечер почудился нам маскировочной дымовой завесой, Александр Александрович, прервав какой-то разговор, вдруг сказал:
— А ведь я, братцы, до сих пор не знал Арагона до дна!
Признаюсь, слова эти до конца поймёшь, лишь когда сам познакомишься с поэтом. Разговариваешь с этим высоким, вежливым, изящным человеком, улыбка которого выражает внимание и доброжелательность, и нипочём не придёт в голову, что это тот самый Арагон, который в ранней юности воевал вместе с французской армией в первую мировую войну, что это знаменитый поэт Арагон, который вот уже четвёртое десятилетие с непоколебимой стойкостью и страстностью защищает во Франции идеи коммунизма, бесстрашный подпольщик Арагон, чьи песни пели в маки́ французские патриоты, что это — мужественный, бесстрашный, прямой Арагон, которого так люто ненавидят его идейные противники, Арагон, которого любят, которого знают, которым гордятся французские рабочие, да и пролетарские читатели всего мира.
И лирика Арагона, и его эпопея «Реальный мир», и публицистика поражают сочетанием мужества и нежности, непосредственностью восприятия, той верой и мудростью, которую подлинно реалистическое искусство черпает в глубоком знании и понимании народной жизни.
Есть французы, которых легко представить себе с цветком в петлице. Таков Арагон. Но в петлице у него не цветок, а ленточки боевых орденов, полученных за храбрость, за боевые заслуги, за доблесть и мужество, проявленные во время первой и второй мировых войн, а также во время Сопротивления. Говоря об участии Арагона в Сопротивлении, Морис Торез назвал его «поэтом Родины».
Поэт Родины! Может ли быть для настоящего коммуниста более высокая награда! И Арагон, являющийся во Франции глашатаем всего передового, борцом за возрождение её недавнего величия, это имя вполне заслужил.
В дни, когда мировая реакция развёртывала свой очередной и особенно яростный поход против коммунистов Франции, мне довелось встретить Арагона в Париже. Да простит читатель тривиальное сравнение, но мне в эту минуту показалось, что я попал на передовую позицию, и как раз в точку намеченного врагом прорыва, на которой был сосредоточен особенно яростный огонь. Изо дня в день со страниц буржуазных газет разных направлений обрушивался на коммунистических литераторов Франции и прежде всего на Арагона дождь брани. Была тут и беглая стрельба карикатурами и увесистые фугаски статей за именитыми подписями. Но больше всего было, конечно, химических бомб, распространяющих отвратительную вонь клеветы, лжи, мелких инсинуаций.
Арагон был и тут таким, какими когда-то бывали солдаты на атакуемой со всех сторон высотке, — взволнованным, подвижным, но внутренне подтянутым, собранным, боеспособным, отважным, уверенным в победе. Мы всю ночь бродили с ним по Парижу, карабкались по узким уличкам на вершину Монмартра, под утро зашли в ночной кабачок, где за стаканом вина, навалившись локтями на стойку, отдыхали шофёры, грузчики, разносчики ночных телеграмм. Чувствовалось, что Арагон очень устал. Но он был твёрд. Он отдыхал за тихой беседой об общих друзьях по борьбе за мир, по литературе. Он знал, что завтра будут новые яростные атаки, что ему, как солдату, находящемуся на направлении главного удара, придётся снова и снова контратаковать, — и он был уверен в своих силах и в силе правды идей, которые он защищает, этот поэт Родины. Уверен в победе.
