За дверью кабачка тихо гудел ночной Париж. Кто-то из шофёров у стойки громко ругал авантюру, затеянную правительством в Алжире. Арагон с мальчишеской улыбкой прислушивался к сердитым словам этого простого француза. Чувствовалось, что ему страшно интересно знать, что думает этот незнакомый хриплоголосый парень в берете. А я смотрел на самого Арагона и в свою очередь думал, что именно такой вот влюблённый в свой народ человек мог написать поэму «Та, что прекраснее слёз», поэму о Франции, прекрасной, вечной, поэму о Париже демократов, Париже коммунаров, который никогда не покорится врагу, который, когда у него отнимают оружие, берётся за булыжник, который, когда его предают, восстаёт и борется, не щадя ни сил, ни жизни, за своё освобождение.
Он сам, Арагон, — парижанин до мозга костей, носитель славных традиций этого города, где он родился, где он живёт. Так говорят его друзья. Но это вынуждены признавать и его враги.
Как раз в те дни, о которых идёт речь, в одной из реакционных газет была помещена статья, направленная против Арагона. Её автор, бывший когда-то командиром одного из отрядов движения Сопротивления, начинал с рассказа о том, как он ждал на тайную базу самолёт, который должен был доставить ему оружие. И позывными, на которые должен был прийти самолёт, было стихотворение Арагона. Когда самолёт приняли, оружие и боеприпасы были розданы партизанам, эти люди — в большинстве своём рабочие, крестьяне, батраки — не сразу разошлись. Они попросили, чтобы им прочли стихи поэта, чьи строки в этот день послужили боевым паролем. И автор статьи писал, как он сам читал стихи Арагона, и грубые парни, за месяцы борьбы привыкшие смотреть смерти в глаза, стояли окаменев, и в глазах их были слёзы.
Рассказав всё это, автор статьи перешёл в атаку на поэта, браня его самыми неизысканными словами. И конечно же, против воли его, этого автора, получилось, что первая часть статьи звучала правдиво, убедительно, а вторая выглядела как злобная, легко разоблачаемая клевета.
Но если стихи Арагона в трагические для Франции годы войны и Сопротивления вдохновляли французов на борьбу за честь и свободу своей родины, — сам он в те трагические годы черпал силы в великолепном сопротивлении французского народа. Он рассказал и о том, что значит для него, французского коммуниста, патриота, поэта, пример советского народа, в победу которого он верил, как верил в победу сил мира над силами войны.
«Я вспоминаю, — говорил Арагон, выступая в Москве в Колонном зале, — я вспоминаю, как в горах Франции я слушал по радио звон часов на Красной площади и шум московских улиц, доносившийся как будто через открытое окно, и как я тогда думал: „И мы тоже“, — ничего не прибавляя к этим трём словам, которые сулили всё самое хорошее, великое, благородное и чистое для моей родины».
И в ту ночь в Париже он, этот прекрасный художник, заставляющий людей всего мира своими произведениями, поэтической силою своих книг любить Францию и французский народ, тоже верил в победу сил мира и прогресса. Он смеялся, острил и неиссякаемо рассказывал о Париже. Рассказывая, прихлёбывал вино, нюхал лежащую на столе розу и с аппетитом ел излюбленное блюдо парижских грузчиков — луковый суп. Да, в этой беседе он отдыхал для отражения новых атак, которые, как он знал, обрушатся на него завтра с выходом утренних газет. Это был Арагон, Арагон-поэт, Арагон-трибун, Арагон-борец, Арагон-коммунист, — наш друг.
