«Мой дорогой Брюнель, если бы не суровые обязанности моей службы, которые не позволяют мне предпочесть им дружбу даже при таких тяжёлых обстоятельствах, я бы конечно — и Вы это знаете — поспешил в Париж, ни с чем не считаясь, как только весть о смерти несчастного Сабрана дошла до меня, чтобы быть около Вас в такую трудную минуту („тяжёлую“ было зачёркнуто и поверх написано „трудную“).
Но мой долг и уважение к звёздам 30, которые я ношу, принуждают меня вести себя сдержанно, и я страдаю, если другие ведут себя иначе.
К тому же я не забываю, что Жака де Сабран, через которого Вы познакомились с Пьером, привёл к Вам я. Таким образом, я косвенно несу некоторую ответственность за всё происшедшее, что налагает на меня обязанности и даёт мне право знать всю правду.
Не думайте, что мной руководит любопытство или сентиментальность, которые не к лицу человеку моего склада. Но ведь про меня, не преувеличивая, можно сказать, что я был завсегдатаем той самой улицы д’Оффемон, о которой сейчас кричат все газеты. Факт тот, что пока журналисты до этого ещё не добрались. Пока. Но ежедневно, раскрывая газету, я жду, что какой-нибудь писака, какой-нибудь журналист, социалист — например, один из приятелей милого Виснера, убеждения которого я отнюдь не разделяю, — вдруг вспомнит о существовании некоей фотографии в „Фемина“, на которой меня вполне можно узнать, в парадной форме, при сорока семи орденах, рядом с нашей дорогой Дианой (которая, должно быть, много перенесла за это время и ручку которой я почтительно целую).
Нет, не мысль о жизни, скошенной в полном цвету, заставляет меня с тревогой смотреть на всё это. Ведь для нас, военных, жизнь человеческая немного стоит, мы отдали её раз навсегда нашему отечеству и мы рассматриваем мир как большое поле битвы, и не всё ли равно, кто и сколько людей падёт, — главное то, что стоит выше убийства и скрывается за ним: идея, которая ведёт нас и которую не должна пятнать смерть одного из наших! Нельзя позволить, чтобы смерть Пьера де Сабран замарала наше знамя, скомпрометировала армию, чтобы старинное эльзасское имя Дорш смешали с грязью и вместе с ним честь и престиж французских генералов, которые когда-нибудь поведут этот народ фрондёров и шансонье к победному реваншу за Седан, — одно это название исторгает из нас стон.
Нет необходимости разъяснять. Вы меня поняли. В следующую субботу я буду в Париже. Поезд приходит в 6 часов 50 минут. При настоящем положении дел, я думаю, мне лучше не показываться на улице д’Оффемон. В особенности я бы не хотел волновать Диану, — её и так последнее время не щадили. С другой стороны, моя квартирка на улице Грёза настолько загромождена, что я сам едва в ней помещаюсь и принять Вас я там никак не могу. Что же делать в таком случае? Назначить Вам свидание в военном клубе? Это вызовет толки. Думаю, что Вы сейчас неохотно показываетесь в клубе „Вольней“… В таком случае, вот что я Вам предлагаю: с Орсейского вокзала я прямо направлюсь к Ларю, где Вы могли бы заранее заказать отдельный кабинет. На такси (я надеюсь, что, несмотря на забастовку, всё-таки можно достать такси?) я буду там в 7.10. Самое позднее — в 7.15. Вы уже будете на месте. Мы тут же пообедаем, хотя вы, негодные парижане, давно потеряли привычку рано обедать, но мой желудок за год жизни в провинции превосходно к этому приноровился.
Ну, а так как чрево — вещь, которой не следует пренебрегать ни при каких обстоятельствах, то, несмотря на всю важность нашего разговора, не забудьте — заказывая обед заранее, чтобы нам не мешали официанты, — что я обожаю раковый суп и что с соусом беарнез было бы не вредно распить бутылочку шамболь-мюзиньи 1905.
Вы знаете, что в армии у нас нет привычки заканчивать письма уверениями в совершенном почтении, но не забудьте всё же положить мою шпагу к ногам самой прекрасной, самой очаровательной, незабываемой мадам Брюнель.
