Когда было окончательно выяснено, что никаким чудом госпоже Симонидзе уже не вернуть блеска исчезнувшей молодости, когда зеркала показали ей бесконечное количество морщинок вокруг глаз, преждевременно обвисшую шею, когда ушла последняя надежда и она прикинула, как жалки оставшиеся у неё средства, перед ней встал вопрос, не взять ли Елену из элегантного пансиона, в котором та воспитывалась.
Ни одной минуты она не подумала о том, что существуют школы более дешёвые, где могли бы учиться обе её девочки. Катерина принималась в расчёт не больше котёнка, но, чтобы позволить Елене не менять образа жизни, пристрастная мать продала всё, что она только могла продать. Продала кружева, драгоценности. Мало-помалу госпожа Симонидзе отдала всё, что у неё было. О Ворте уже давно и речи не было. Даже домашняя портниха скоро оказалась слишком большой роскошью и звонила у дверей Симонидзе, тщетно добиваясь денег. Открывая ей дверь, Катерина утверждала, что матери нет дома, и со стыдом слушала жалобы портнихи. Если мадам Симонидзе не может разом выложить все пятьдесят франков, она ведь могла бы давать по десять франков! Всё же лучше, чем зря ходить по пять-шесть раз за своими деньгами, когда надо работать, чтобы прокормить семью. Да на пятый этаж, шутка ли. Катерина избегала её взгляда.
Но этот пятый этаж тоже стал не по карману. И тогда началась жизнь по меблированным комнатам, потом по гостиницам, из которых приходилось в один прекрасный день выезжать, после того как прислуга и хозяева неделями преследовали их взглядами, а какой страх приходилось переживать каждый раз при выходе и входе в гостиницу — вот сейчас спросят — лестница горит под ногами; и как быть с бельём?
Когда Елену взяли из школы, они только что переехали в семейный пансион около Люксембурга. Ей было четырнадцать лет, и вела она себя как дама. Её школьная форма продержалась ещё некоторое время, и Катерина с завистью сравнивала своё и её бельё. Каждый день Елена упражнялась на рояле в гостиной и пела вокализы. Очень скоро она стала центром внимания пожилых дам и лицемерных молодых людей, для которых она играла Шопена, свой коронный номер.
Катерина подолгу сидела в углу гостиной, возле чахлой пальмы в горшке. В комнате стоял полумрак: хозяйка пансиона смотрела за тем, чтобы яркое солнце не проникало в комнату, даже когда мадемуазель Елена была у рояля, — она ведь всё равно играет по памяти, а от солнца может выгореть мебель, кстати стоявшая в чехлах.
Катерина чувствовала, как в ней подымается что-то нехорошее. Всё, что было дано сестре и чего у неё никогда не будет, заставляло её чудовищно страдать. Но в особенности музыка. Она умоляла мать, чтобы ей давали уроки музыки. Но это, правда же, было невозможно. Катерина, как воришка, пробиралась в гостиную, когда там никого не было, подымала крышку рояля, подолгу смотрела на пожелтевшие клавиши. Иногда она дотрагивалась до них рукой и вздрагивала. Мало-помалу она осмелела.
Раз как-то госпожа Симонидзе застала её за роялем: она играла романс, который они слышали в кафешантане, они были там все втроём накануне, но им пришлось поспешно уйти, оттого что к Елене пристал сосед; вот когда госпожа Симонидзе пожалела, что в былые лучшие времена не позаботилась о Катерине! Она велела Елене давать сестре уроки музыки.
Для Катерины это было ужасным унижением, она ненавидела сестру. Но в то же время она страстно любила музыку. Кстати, Елена терпеть не могла возиться с младшей сестрой. Она убивала её своим презрением, оттого что та не могла сразу играть Грига. По правде сказать, Катерина с поразительной быстротой, не зная ещё нот, начала играть всё что угодно, — со всей неточностью и промахами человека, играющего на слух. Это тоже злило старшую сестру, она отталкивала Катерину и садилась играть «как следует».
Кроме того, уроки быстро обрывались, оттого что в гостиную приходили молодые люди, которые ухаживали за Еленой, — провинциалы, только-только покинувшие родной дом и по настоянию родных поселившиеся в пансионе, чтобы они не могли водить к себе женщин. Они происходили из католических семейств, носили высокие крахмальные воротнички и пышные галстуки с золотой булавкой (подарок к первому причастию). Они вели себя очень корректно, но лицемерно, невзначай нагибались над волосами Елены, трогали её руки, когда на этажерке с нотами приходилось рыться в упражнениях Черни и разорванных польках, чтобы найти песни Моцарта или Генделя. Песни эти оттеняли необычное контральто Елены, оно звучало так прекрасно, что даже Катерина ощущала его чужеземную прелесть.
