В 1898 году они переезжали раза четыре-пять из гостиницы в гостиницу, из пансиона в пансион. Табльдоты чередовались с обедами у себя в комнате, приготовленными на спиртовке, которую приходилось поспешно прятать, когда кто-нибудь стучал в дверь. А эти завтраки в дешёвых ресторанчиках, когда, чтобы не выйти из бюджета, надо десять раз прикинуть, что заказать! Периодически госпожа Симонидзе утверждала, что можно жить только в пансионе, — по крайней мере каждый день обедаешь. Но зелёные бобы с нитками, и всё тот же соус с каперсами были так противны, что они — что же делать? — всё-таки возвращались к дешёвым ресторанчикам: еда плавала в сале, телятина жестковата, в пирожках можно было найти всё, что было недоедено накануне, а дешёвое рубленое мясо, а сухой сырок, который вам кладут на тарелку и говорят: «Надеюсь, вы будете довольны!» — голосом, не терпящим возражения… Случалось, что в конце месяца ходить в ресторан два раза в день было уже не по карману, и они засиживались в кафе за чашкой кофе с солёными сушками. Случалось, что в конце месяца они не выходили из комнаты, — уж лучше обойтись банкой варенья… Госпожа Симонидзе читала и курила. Елена просто курила. Катерина, прижавшись носом к стеклу, смотрела в окно. Ни госпожа Симонидзе, ни Елена ни разу не подумали о том, что они могли бы работать и тем улучшить своё положение. Деньги сваливались с неба при помощи почты, они приходили издалека, от проблематического господина Симонидзе, у которого были нефтяные источники. С жизнью эти деньги никакой связи не имели. По правде сказать, дамы над этим просто не задумывались. Деньги то приходили, то не приходили, и всё тут. После какого-то числа начиналось ожидание почтальона. Возникало опасение, что письмо, извещавшее о последней перемене адреса, не дошло до Тифлиса или что его пришлось пересылать в Петербург или Турцию. Когда деньги, наконец, приходили, госпожа Симонидзе проявляла максимальную для неё предусмотрительность и покупала разом несколько сот папирос: в прошлый месяц она осталась без папирос, а это приводило её в такое нервное состояние, что когда она три-четыре часа не курила, у неё начинали дрожать руки.
Улица Блез-Дегофф — улица спокойная, и вначале семья Симонидзе обращала там на себя внимание: оттого, что они иностранки, оттого что они вставали в полдень и позже, целыми днями не выходили из дому, много принимали, особенно мужчин, курили, эксцентрично одевались, а квартира их была такая пустая, что поставщики справлялись у привратницы, можно ли отпускать товар в кредит. Но с течением времени они стали неотъемлемой частью пейзажа; в доме № 7 появились новые жильцы, художники, и пошли сплетни о них; госпожа Симонидзе заговорила раз как-то с девочкой из первого этажа, сидевшей на окне, мать вмешалась в разговор и краснела от удовольствия, так как госпожа Симонидзе льстиво утверждала, что ребёнок как две капли воды похож на одну из великих княжон; прислуга с третьего этажа, к которой пристал какой-то тип на улице Ренн, дрожа, попросила случайно встретившуюся ей Катерину проводить её, и соседи нашли, что это было очень смело со стороны Катерины, — согласиться. Словом, улица приняла их в своё лоно.
Мало кто из старых знакомых госпожи Симонидзе остался ей верен, — только несколько соотечественников, эмигрантов. Остальные все были знакомые Елены: подруги по пансиону проездом в Париже, — парижанки, те недолго поддерживают отношения с подругами, если они на самом деле менее знатны и богаты, чем это казалось в пансионе. Двоюродные братья подруг бывали чаще. Бывали приятели этих двоюродных братьев. Елена была несомненно хороша, хотя здоровье у неё было слабое, и у неё иногда портился цвет лица.
Среди всего этого Катерина чувствовала себя ужасно одинокой и несчастной. Квартирка была маленькая; когда Елена принимала гостей, а госпожа Симонидзе валялась у себя, в капоте, читая и зевая, Катерине некуда было деваться. Она в раздражении уходила, чтобы освободить место для этих людей, которые пришли не ради неё. В пятнадцать лет она подружилась с одним из эмигрантов, бывавшим у её матери. Некий Церетелли, коммивояжёр, продававший краны, — госпожа Симонидзе говорила, что вот настоящий революционер. Но большей частью Катерина бывала одна.
Среда, в которой вращалась старшая сестра, вполне соответствовала её вкусу, воспитанному в Сан-Ремо. Елена любила военную форму, и её друзья, по крайней мере те, которые бывали часто, все обучались в Сен-Сире. Или во всяком случае принадлежали к кругу, в котором преобладает военное влияние. Молодые католики, очень сдержанные. Правда, случалось, что каким-то образом, через знакомых в Латинском квартале, приводили какого-нибудь турка — того, например, который сделал Катерине предложение, когда ей было четырнадцать лет. Но чаще всего в трёх комнатах на улице Блез-Дегофф бывали юноши между собой довольно схожие, мысли, принципы которых были прямо противоположны тому, что Катерина переняла от матери или до чего она додумалась сама, помимо матери.
