Но из всего этого до Катерины дошла только одна строчка:
Она заговорила с большой горечью о женской верности, о браке — об этом позоре, этой торговой сделке. Девез внезапно сделал ей предложение. Это как-то странно не укладывалось в голове Катерины, которой ещё никто… Но она отлично заметила в глазах будущего дипломата огонёк желания, который она с каким-то бешенством любила разжигать. Чёрт с ними, с прохожими. Она подошла к нему вплотную, он боялся пошевельнуться, и, так как он был очень высокого роста, она встала на цыпочки, чтобы достать до его губ.
Китайская поэзия торжествовала в Булонском лесу. Но вдруг Катерина отстранилась от него и сказала с откровенностью убийцы:
— Нет, я никогда не буду вашей женой из-за вашего тика.
Господин де Хутен поставил на стол рюмку с токайским, которую госпожа Симонидзе только что ему налила, и очень вежливо осмотрелся: фотографии Интерлакена, персидские ткани, Елена, которую Меркюро уже вполне официально держал за руку, балалайка на стене, барышни Ионгенс, Катерина и портрет Григория.
Господин де Хутен был почти одного возраста с госпожой Симонидзе и прекрасно знал Европу. Вот почему у него оказалось много общих знакомых с хозяйкой дома. Лёгкий весенний холодок — в камине горели дрова — на улице Блез-Дегофф окрашивался романтикой космополитизма, и госпожа Симонидзе больше чем когда бы то ни было была похожа на разорившуюся княгиню.
Говорили главным образом о русско-японской войне. Господин де Хутен, так как он жил во Франции, был республиканцем. Он улыбался выпадам Катерины: она считала, что в войне заложена революция и что победа микадо поведёт к освобождению Грузии и женщин. Он читал Толстого. Режим сибирской каторги, конечно, не мог держаться вечно.
А миллиард Шартрэ? 14 Тут Меркюро нарушил молчание. Кто нас, наконец, освободит от Комба 15 и его банды?
Маршану стоило только захотеть. Катерина была комбисткой. Она защищала генерала Пикара 16. Елена ужасно сердилась на неё. Барышни Ионгенс удивлялись.
Всё уравнивающий скептицизм госпожи Симонидзе витал над ними в дыму папиросы. Её морщинистое лицо под седыми волосами собиралось складочками вокруг глаз. Только глаза её, как два угля, упавшие в пыль, напоминали о былой красоте.
Господин де Хутен находил её нигилизм очень элегантным.
Марта Ионгенс неуверенно улыбалась и, озираясь вокруг, утверждала, что единственное, из-за чего стоит жить, это в конечном счёте всё то, что происходит в нашей сфере, там, где мы можем действовать непосредственно: обеспечивать существование близких, ежедневно исполнять свой долг… Не так ли, мой друг? Она смотрела на господина де Хутен: встречает ли она одобрение? Да, конечно: почтительное, ласково-вежливое одобрение.
И белокурые усы голландца опускались вместе с ресницами, как бы подтверждая глубокое уважение, которое он питает к старшей из барышень Ионгенс. Младшая перелистывала, точно по обязанности, номер «Иллюстрасьон», валявшийся на этажерке от Кригера 17.
Катерина очень живо чувствовала всю недопустимость, всю фальшь, попросту условность восприятия мира Мартой, как только та переставала говорить о пансионе, о своих волнениях по поводу брата Блеза и прочих жизненных неурядицах. Но Катерина прощала ей это за трогательные благородство и независимость. Социальное положение Марты затмевало в глазах Катерины несостоятельность её речей.
В пансионе Ионгенс бывали вечеринки, на которые к Ионгенсам собирались Симонидзе, Меркюро, пансионеры, американская чета… Сидели, разговаривали, потом Елена присаживалась к роялю, пела. Английские барышни гладили её руки, обнимали за талию. Она была центром внимания и успеха. Потом немножко занимались спиритизмом и играли в записочки. Соланж Ионгенс позволяла американскому мужу, этакому животному с бритой головой, за собой ухаживать.
