Катерина и Жан встретились на Лионском вокзале. Они ехали в Савойю, где собирались путешествовать пешком. Маршрут не был ещё вполне разработан, и в поезде они до полуночи изучали дороги и ущелья по путеводителю Жоанн и старому английскому Бедекеру, взятому у госпожи Симонидзе.
Когда Жан прикорнул в углу, прислонившись щекой к платку, разостланному на спинке дивана, Катерина, делавшая вид, что спит, долго смотрела на него сквозь длинные ресницы. В купе проникал свет из коридора и горела голубая лампа. Она в первый раз рассматривала его как животное, с дыханием которого вам приходится считаться: она почувствовала, что никогда у неё не будет к нему той нежности, которая может перейти в любовь. Его ровное дыхание вдруг испугало её. Она представила себе тяжесть его тела. Она заснула, вздрагивая во сне.
Они сошли в Бельгарде. Тьебо бывал здесь на манёврах вдоль швейцарской границы, и у него ещё тогда было желание побродить по этим местам, мало посещаемым туристами.
В этом году июль был исключительно жаркий, луга были покрыты цветами. Катерина за всю свою жизнь не видела такого количества цветов. Уж не говоря о лаванде, — лаванда была для неё открытием! Красные и голубые бабочки летали над лугами и засыпали на цветах, склеившись по двое. В фантастической декорации гор для Катерины рождался новый Жан. Какой он сильный! Когда она изнемогала от солнца, он забегал вперёд, приносил родниковой воды. Они останавливались где-нибудь в прохладном хлеву, куда к ночи загоняли скотину, и вечеринки у Ионгенсов, где они познакомились, вспоминались им как дурной сон.
Первую ночь они провели в Вульбенсе, на постоялом дворе, где, когда они спросили две комнаты, на них посмотрели с удивлением. Потом они пошли дальше, двигаясь вдоль границы. Все встречные были похожи на контрабандистов. В Сен-Жюльен-ан-Женевуа они остановились, чтобы позавтракать, и с ними заговорили таможенные чиновники, подозрительно их оглядывая. Когда выяснилось, что Жан — капитан, они стали болтливы и фамильярны и даже подсели к ним под деревья, возле фонтана, выпить чашку кофе. Пошли скабрёзные рассказы о том, как женщины провозят кружево через границу — прячут они его именно там, где вы думаете. Одна женщина промышляла вот этак много лет, представьте себе, дамочка! И никак нельзя было её уличить. «Она у нас была на примете, и мы её каждый раз донимали. Одна из наших женщин её раздевала, извините… догола. Нужно вам сказать, что бригадир Креваз был очень недурён собой. Вот отчего он и открыл всю махинацию: притиснул её в угол, желая получить своё. А она — ни за что! Ну, а он не привык, чтобы ему отказывали, да такой, знаете ли, здоровяк! И, подумайте, чувствует — больно. Оказывается, она веер там спрятала!» Жан был немножко смущён. Катерина не смотрела в его сторону.
В Этрамбьер они подошли к долине Арвы, — они собирались идти вдоль Арвы до Шамони́. На ночёвку остановились в Анмасе. Жан ложился спать, когда открылась дверь и вошла Катерина. Он просто не понимал, что происходит. Эта комната пропустила немало ломовых извозчиков и коммивояжёров. Красная перина — на неё жарко было смотреть в такой зной — была сброшена на пол, в открытое окно глядели звёзды, и кувшин с розовыми птицами и китайскими рыбаками поблёскивал возле свечи.
Вещи юноши, вынутые из мешка, были раскиданы по комнате. На ночном столике лежал револьвер. Приготовленное на завтра бельё подчёркивало интимность обстановки.
Катерина быстро подошла к Жану и обняла его. Кровать была очень высокая, умывальник — низкий. Свеча таяла, и тени постепенно карабкались на потолок, карикатурные, страшные. Ночью она проснулась возле мужского тела. Его присутствие ей показалось странным. Проснувшись, Жан заговорил с ней на «ты». Они проговорили до зари.
Начался сплошной праздник. Позже, в колониях, в самые страшные минуты войны, среди криков умирающих, среди невероятного грохота бомб, падающих с аэропланов, Жан Тьебо будет всегда возвращаться к этим опалённым солнцем дням, к этому неповторимому в его жизни переживанию, к дням, протекавшим на берегу ручья, среди цветов Савойи, причуд молодости и природы.
Они провели три дня в губернском городе Бонневиле. Три дня в отеле, ленивые вечера у городской заставы. Они не обращали внимания на намеченный прежде маршрут, точно распределённый по дням. Пройдя несколько километров, они останавливались на постоялом дворе. Цель их путешествия сдвинулась. Монблан их больше не интересовал. Они карабкались по горам; деревья; одиночество. Ручеёк. Потом их настигал вечер, и они возвращались в незатейливую конуру, снятую с утра. Олеография на стене преображала всю комнату. В одной из комнат висел портрет Виктора Гюго.
Они забыли про русско-японскую войну.
