Лейтенант поставил несколько солдат сторожить арестованных, но страх всё равно не позволил бы им бежать. Через отдушины были видны топочущие ноги поджигателей. Уже слышно было, как потрескивает огонь. Лейтенант и Жан вышли во двор. Центральное здание было в огне. Ярость разрушения обуяла людей, и всё, что только могло ускорить его, превращалось в их руках в молоты и кирки. Им казалось, что пламя слишком медленно подтачивает стены. На самом же деле пожар разгорался быстро, день был июльский, сухой, деревянный остов горел так, что любо было смотреть. Едкий дым вырывался из окон завода. Жилой дом, стоявший особняком, уцелел. Были ли там люди? Этого никто не знал. Человек сорок рабочих направились к дому. Главная масса солдат — человек сто — и человек тридцать жандармов сдерживали их. Солдаты и жандармы сгруппировались, чтобы отстоять хозяйское жильё, предоставив завод воле судьбы…
— Что это такое, что всё это означает? — спрашивал Жан лейтенанта.
— Я расскажу вам потом. Забастовка.
А! Забастовка! Жану было понятно, отчего офицер так явно снисходительно относится к рабочим.
— Они камня на камне не оставят!
— Что же я могу сделать? Пока привезут насос и воду, всё уже будет кончено. Главное, чтобы эти мерзавцы в погребе остались целы.
Солдаты пытались разогнать толпу. Симпатии их были несомненно на её стороне. Пехотинцы возмущённо наблюдали за грубостью жандармов. Но порыв толпы быстро утих. Было ясно, что ничто уже не может спасти фабрику. Что сгорело, то сгорело. И теперь толпа отступала, вспомнив про свою боль, про раненых, про трупы. Стоны и ужас. Ненависть погасла.
С шумом ломающихся сучьев рухнула крыша.
Жан искал Катерину. Куда она девалась?
Собралось всё население Клюза. Соседние улицы были битком набиты народом. Жандармы орали, сбивали с ног людей. Во всех направлениях шагали отряды солдат, раздвигая толпу, которая тут же опять смыкалась. Куда же пропала Катерина?
Он нашёл её возле одного убитого.
Забастовка тянулась уже больше двух месяцев. Политическая забастовка. Перед муниципальными выборами хозяин завода запретил рабочим выставить своих кандидатов. Один из рабочих-кандидатов, под угрозой расчёта, уступил. Вечером, на собрании, он постарался объяснить свой поступок: он уже не молод, жена, дети… Но остальные стояли на своём. И после выборов и победы списка, в котором красовалось имя одного из сыновей хозяина, несдавшихся рабочих рассчитали: семь человек.
Тогда объявили забастовку, требуя, чтобы уволенных вернули на работу. Это не было даже требованием признания политических прав, а просто элементарного уважения этих прав. Десятого мая забастовка охватила все заводы Клюза.
Хозяин, сангвиник, вспыльчивый, не терпящий возражений человек, настоящий тиран даже для домашних, не желал ни сдаваться, ни даже уступить.
Он хотел, чтобы забастовщики вернулись к нему на завод, как побеждённые, и не иначе. Он просил прислать солдат.
Ему не отказали. Солдаты, по его мнению, были недостаточно энергичны. Он пожаловался. Послали подкрепление: двести пятьдесят человек пехоты и драгунский эскадрон.
Но, несмотря на это, офицеры не сумели избежать ни демонстраций в Клюзе, ни манифестаций, ни митингов. Рабочие с часовых фабрик в Бонневиле, в Сионзье, присоединялись к рабочим Клюза. Организовали кассу взаимопомощи. «Известное дело — рабочие вечно жалуются на то, что им мало платят, а вот чтобы содержать сотню своих и дать им возможность бить баклуши в течение нескольких месяцев, на это у них деньги есть. Это всё — работа профсоюза».
Хозяин не беспокоился. Во-первых, если даже закрыть завод, у него было на что жить: капиталы, вложенные в другие предприятия. Но и часовое дело тоже не лопнуло бы: запасов было достаточно, чтобы продержаться до октября. Он подозревал, что за сопротивлением рабочих кроется рука конкурентов. Это его беспокоило. И он негласно обратился за помощью к полиции. Ему послали людей, которые под шумок расположились в городке и окрестностях, принимали участие в рабочих собраниях, заводили дружбу с забастовщиками. По правде сказать, они ничего особенного не нашли и только составили чёрный список.
В дело вмешался депутат-радикал, бывший министр. Он нанёс хозяину чрезвычайно вежливый визит, разговаривал с рабочими. Он находил всё это дело очень прискорбным, — неужели же нельзя прийти к какому-то компромиссу? Приняли его не без иронии, и ему пришлось отступить, как он ни объяснял рабочим, что каждый у себя в доме господин и что если хозяин предпочтёт прикрыть лавочку, что же с ними тогда будет? Безработица, голод, нищета… Он призывал их к спокойствию, предлагая встать на работу. Конечно, если они не хотят, то что же делать… Забастовка продолжалась. Руководил ею профсоюз. Рабочие не сдавались. Но, по правде сказать, уже приходилось трудно, несмотря на время года, на симпатии соседних селений, на кое-какую полевую работу, несмотря на то, что за многими забастовщиками стояли их крестьянские семьи, которые приносили им овощи, подкармливали.
