— Пойми, родная моя, что я тебе это говорю для твоей же пользы. Мне всё это рассказал Жорис. Ему ведь безразлично, служит Либертад в полиции или нет. Наоборот. Он говорит, что такие люди нужны и что не будь их, может быть Альфонса Тринадцатого убили бы. Ведь это было бы очень неприятно. В Париже, подумай! Нам-то, конечно, безразлично, жив король, нет ли, да ещё — испанский король! Но пускай уж он устраивается так, чтоб его убивали где-нибудь в другом месте, не у нас. Его отец приезжал к нам в уланской форме. Такая бестактность, представь себе! А вообще — пускай их, этот их король ещё молод, и потом мне испанцы всё-таки нравятся. Я знала одного, — нет, это был аргентинец. Или бразилец. Уж я что-то и не припомню…
Редакция «Анархии» помещалась на улице де-ла-Барр, номер 22. Тут, в тени храма Сакре-Кёр, Либертад устроил небольшую типографию. Он работал наборщиком в дневной смене у типографа Дангона, на улице Монмартр. Делать газету помогали товарищи. Среди них — две женщины, учительницы, что ли. Он не принадлежал к тем анархистам, которые, отрицая труд, живут трудом других. Не лентяй. Газета, лекции, диспуты или митинги занимали всё время, свободное от типографии, где он зарабатывал свой хлеб. Это не вязалось с обвинениями Жориса де Хутен.
В «Анархии» собирались по понедельникам, вечером. Катерина стала постоянной посетительницей «Популярных бесед XVIII округа» 22, где бывали все звёзды анархистов от Параф-Жаваля до Либертада. Мадемуазель Симонидзе ходила туда, как многие мужчины ходят в кафе: там можно на время забыть дом, житейские заботы, ребят, жену. Она жила двойной жизнью: машинально продолжала делать то, что мамаша, зять Меркюро, Елена ждали от неё, — встречалась с молодыми людьми вроде Поля Ионгенса. Что это была за жизнь? Самая пустая, самая ненужная. Одна видимость. Зачем каждый день вставать? Какой смысл?
Большинство женщин сначала живут в ожидании брака, потом выходят замуж, становятся прислугой для своих мужей. Но Катерина!..
И у неё была вторая жизнь, в которой статисты первой не принимали никакого участия. По понедельникам вечером она посещала улицу де-ла-Барр. Духовная пища, которую она там находила, была для неё лекарством, действовавшим одновременно и возбуждающе и подавляюще. Сначала на неё смотрели с некоторым беспокойством. Потом привыкли, она стала своим человеком. Она подолгу разговаривала с Либертадом. Предчувствия Марты не оправдались: романа между ними не было.
Но, по правде сказать, влияние, которое он имел на Катерину, объяснялось в какой-то мере его личным обаянием. Она часто навещала его у Дангона. Садилась рядом, в кафе, и ждала. Он выходил, выпивал с ней стакан вина. Газетчики, типографы заговаривали с ними. Юркая и странная толпа улицы Круассан шумела вокруг. В эти часы, когда появление вечерних выпусков бросает в жар весь квартал, когда у типографий свалены прямо на улице груды газет и люди вырывают друг у друга из рук сумеречную ложь прессы, тогда там появляется целое новое народонаселение: безработные, люди, привыкшие жить чудесами, и живописные бродяги. Среди всего этого люда свирепствует азарт, — ведь нигде не встретишь такой страсти к бегам, как в этих кафе, вокруг газетных типографий. Букмекеры рабочей среды непохожи на букмекеров в барах площади Звезды. Всё это вместе взятое Катерина и называла народом.
Катерина была уверена, что ей чего-то не хватает, что есть что-то греховное в её неспособности по-настоящему деклассироваться. Именно это и приковывало её к ограниченному миру улицы Блез-Дегофф.
Странные у неё были отношения с Либертадом. Ей казалось, что она играет роль принцессы, вышедшей погулять в бедные кварталы. А между тем этот человек был ей ближе, чем Меркюро. Но она не шла дальше какой-то точки. С другими же было ещё хуже.
Для Катерины было очень важно, что Либертад снял с неё тяжесть классовой проблемы. Она была ему за это благодарна. Точка зрения социалистов, которые делят весь мир надвое, как яблоко: с одной стороны — эксплуатируемые, с другой — эксплуататоры, — всегда её раздражала. На чьей она стороне? Она никого не эксплуатирует, но она ведь и не работница.
Либертад говорил, что такое деление — нелепо. Существуют два класса: тот, который работает для разрушения социального механизма, и тот, который работает для его созидания. Следовательно, в обоих классах можно найти и тех и других. Катерина воображала, что оттого, что она бывает на улице де-ла-Барр, она — на чистой половине. Это давало ей ощущение духовного благополучия.
Она находила также поддержку в резких выступлениях Либертада против социалистов. Когда он громил социалистов, он становился особенно красноречив. В «Анархии» говорили, что это и является источником обвинений, которые распространяли социалисты, будто Либертад служит в полиции. Там утверждали, что это классический манёвр министерства внутренних дел, направленный против настоящих революционеров. По этому поводу вспоминали Бланки и Бакунина.
