Но с каким бы удовольствием она ни слушала Либертада, как ни ценила она жар и смелость тех людей, которых встречала возле него, — ни постоянное обновление этого круга, куда, как правило, принимали всякого, никогда не спрашивая, откуда и кто он, ни необычное мелькание странных, тут же исчезавших лиц, сумасшедших, преступников, существ без имени, без судьбы, без цели, — ничто не могло заполнить ужасающую пустоту жизни Катерины Симонидзе.
Она попробовала было заняться музыкой, единственным, что по-настоящему заставляло её забывать весь мир и свою жизнь. Она стала брать уроки, в которых когда-то, когда она была ещё ребёнком, госпожа Симонидзе отказала ей. Она набросилась на музыку, не зная меры. Она училась также и пению. Но было поздно: Катерина поняла, что никогда не достигнет того мастерства, которое бы у неё было, если бы она начала учиться лет десяти. Она бросила музыку.
Ну хорошо, она могла провести несколько часов тут или там, но время точно остановилось. Оно было похоже на замёрзший фонтан. Катерина пугалась, думая о предстоящем дне, о вечере. Читать… Ну что ж, ещё одна книга! То же, что и романы в жизни, все на один лад: ещё один мужчина. Хорошо, она старалась увлечься этой игрой. Ей нестерпимо нравились молодые мальчики, как мужчине нравятся актрисы. Их тело. Их сила. Чемпионы тенниса, — и если бы только они! Какие-то сутенёры. Среди них не нашлось ни одного, с кем бы она могла разговаривать. В её желаниях был разлад. Её влекло к каким-то грубым животным или к хорошеньким тупым мальчикам, а те, к которым она могла бы привязаться не только физически, были немощные существа, люди, лишённые привлекательности, от которой она не могла отказаться в угоду идеям. Она всё-таки не могла бы любить Либертада.
Даже, чтобы провести время.
Тысяча девятьсот седьмой год, например. Лучше не думать о том, что это был за год: ужас, сплошной ужас. Вроде кости поперёк горла.
Тысяча девятьсот восьмой год был немногим лучше. С каждым днём Катерина всё сильнее чувствовала тяжесть своей ненужной, нелепой жизни, или, как говорила она, жизни вообще. Может быть, за столько веков, что женщины сидят и вышивают за оконными занавесочками или шатаются от фонаря к фонарю на углах улиц, поджидать мужчин стало конечной целью их существования. Катерина не могла согласиться на это.
На её долю выпало немного иллюзий: несколько июльских дней в Савойе, перед стрельбой в Клюзе. Когда надежда, безрассудная, смутная надежда, в ней возрождалась, Катериной овладевали мысли о любви. Ах, если б она кого-нибудь любила! Но неожиданно она замечала, что любовь — это чудовищный обман. Любить! Оказаться вдруг во власти какого-то человека, чтобы с ней было то же, что с другими: рабство, бесконечные часы вышивания за занавесочками. Нет, ни за что!
Пока что она с невероятной усталостью плыла по течению часов, дней, недель. Вот миновал ещё один сезон. Замечательнейшая в мире весна, самое знойное лето, день — и нет их, и уже наступает разумная осень, правдивая зима. Если вы когда-нибудь скучали в праздничные дни, может быть, вы поймёте жизнь Катерины. Неизвестно почему, но хочется воспользоваться свободным днём, выезжаешь со знакомыми, с семьёй куда-нибудь в пыльное место, где растут жалкие деревца. Это называется выехать на лоно природы. Идёшь немного дальше в надежде, что там будет лучше. Встречаешься с другими гуляющими, они рассуждают так же, как и ты, но в обратном порядке. Разговоры. Людям не кажется удивительным то, что они разговаривают. Разговор — это игра, похожая на калейдоскоп, только восхищаться в нём нечем. Потрясёшь человека, и из его слов складываются новые дурацкие созвездия. К вечеру начинаешь чувствовать усталость, а до дома ещё далеко. Отчего это люди так редко бросаются под пригородные, возвращающиеся к ночи поезда, отчего они так редко бросаются под эти поезда, держа в руках нелепые букеты из веток безделья?
У Катерины были, что называется, друзья. Она бывала у них, садилась в кресло с подушками. На маленькие столики перед гостями ставили птифуры. Мысли и слова порхали в свете розовых абажуров. В середине комнаты раскинулась большая пустыня или поле — французский ковёр с блеклыми цветами. Женщины составляют часть декорации в зависимости от расположения стульев, на них интересные платья, они спускают с плеч норковые палантины и чернобурых лисиц. Они поворачивают свои затянутые бюсты, шляпы, похожие на высокий торт с кремом, и вдруг всё сооружение накреняется под тяжестью рассказанной истории. Шум в передней предупреждает о приходе новых гостей.
Существуют универсальные магазины, где женщины так хорошо умеют убивать время. Существуют кафе, музыка. Катерина с удовольствием ходила в концерты. Они давали ей силы продолжать странную каждодневную жизнь, похожую на макраме 24, которое тогда было в моде. Катерина со скуки бывала даже на журфиксах у сестры.
