Она возилась там как можно дольше, ещё раз зашла к себе, и всё-таки, когда снова вышла на улицу, было всего половина десятого. Нужно надеяться, что Марта ещё спит. Кстати, что её привязывает к Марте? В жизни Марты не было места ни для кого, кроме господина де Хутен, даже умершая в сущности занимала эту вечно встревоженную возлюбленную только в той мере, в какой смерть сестры могла отразиться на жизни её Жориса. Катерина, которая только что провела несколько месяцев совсем одна в Берке, впервые ужаснулась пустоте начинавшегося утра. Её жизнь! Стоит она того, чтобы за неё цепляться! И Катерина, которая всегда принимала, не задумываясь, ежемесячно высылаемые господином Симонидзе из Баку деньги, теперь вдруг почувствовала стыд, может быть, потому что увидела этих спешащих на рассвете людей. Её снова одолели те мысли, которые родились в ней восемь лет тому назад, в Клюзе, после расстрела забастовщиков, и которые с тех пор её не тревожили. С кем она? С Мартой и этим подозрительным Жорисом, этой полицейской ищейкой, несомненно спекулирующим если не наркотиками, то деньгами? С Соланж и Пьером? Ничтожные призраки, актёры нелепой драмы. С анархистами, с которыми она встречалась, как чужая, в Париже, в Берке? На дне памяти проступало и светлело лицо матери, у которой убили сына, там, в маленькой савойской комнате… Она думала о Баку, откуда каждый месяц приходила небольшая повестка с цифрами и где тоже жили рабочие и их матери; и обо всех таинственных операциях, позволяющих, чтобы оттуда и до Парижа, через конторы, контроли, благодаря контрактам, концессиям, в один прекрасный день почтальон принёс на дом повестку. Почтальон, встававший очень рано, доставляет её на квартиру, где госпожа Симонидзе уже столько лет курит и грезит, грезит и курит неизвестно зачем.
Сквозь туман этих мыслей, под стоны Марты и болтовню газет по поводу «дела», под рассказ о допросе господина де Хутен шли послеобеденные часы. К вечеру Катерина оказалась одна. Она было вспомнила о Жане Тьебо. Но её тут же охватила глубокая ярость. Нет, с этим — конец. Она поужинала в ресторанчике около Военного училища.
Катерина не решалась идти домой, несмотря на то, что боль в спине с назойливостью избитого мотива подсознательно долбила о болезни. Было уже около девяти часов, солдаты возвращались в казармы Инвалидов. Хриплые песни граммофонов вырывались из трактиров, где последние посетители никак не могли расстаться с бильярдом и женщинами.
По площади гулял холодный ветер. Катерина вышла на набережную и пошла по направлению к Альма. Здесь, образуя зону роскоши, Париж пустынен. Напротив, на Кур-ла-Рен подозрительное движение, ходят проститутки, есть ещё какая-то жизнь. Но на левом берегу город как будто вымер и вода Сены чернее, чем где бы то ни было.
Увеселительный парк Мажик-Сити грустно звякал, обещая развлеченья. Понедельник, вечер. Пусто там, должно быть. Музыка, крики зазывал, треск выстрелов в тирах, — верно, сами служащие расстреливают патроны… Катерина прошла мимо, мимо шумящих, как внезапно хлынувший ливень, Сценик-Реллуэ 2. За мостом Альма ночь становилась светлее. Так можно дойти и до Эйфелевой башни. Текла равнодушная Сена, полная утопленников.
Куда Катерина тащилась вслед за рекой? Моросило. Два поезда метро бежали навстречу друг другу и разошлись над островом Лебедей, там, где Республика на коротких ножках изображает демократию. Дальше, дальше. Катерина сняла шляпу, она не обращает внимания на холодную сырость. Её влажные волосы темны, как вода Сены при свете редких фонарей.
Около моста Мирабо она свернула с набережной, как будто собираясь перейти на правый берег. Но, должно быть, она только хотела посмотреть, как течёт чёрная ночь реки, и потому облокотилась на парапет, ближе к середине моста. Под ней стремительно бежала бурлящая вода. Такое вот ощущение уходящего из-под ног пола бывает во сне. Мысли Катерины плыли вниз по течению, следуя каждой извилине струек. Волны бежали откуда-то издалека, со дна детства к сегодняшнему дню, к этому длинному, нескончаемому дню…
Вдруг, неожиданно для самой себя, она швырнула вниз шляпу: шляпа завертелась и канула в самое сердце вод. Катерина не видела, как она плывёт куда-то, в сторону далёкого моря. Так она стояла без шляпы, среди ночи. Её отдавшееся воле судеб воображение кружилось в водоворотах вслед за шляпой. Она была вся целиком во власти воспоминаний о Клюзе, где её жизнь потерпела крах, там, в взволнованной толпе, где в пыли лежали раненые, бежали солдаты с ружьями наперевес в сторону горящего дома, а солнце играло на жёлтой собачонке.
