В тринадцать лет он был уже большой и сильный мальчик, и кузина Адель достала ему место у возчика, занимавшегося извозом на Центральном рынке. Кузина стирала на возчика. Виктор продолжал чистить телеги, но он научился также ходить за лошадьми и даже править. В 1901 году ему доверили телегу. Он ездил по ночам за овощами в огороды Аржантейля или южные пригороды и потом медленно, на уставших и еле тащившихся лошадях, возвращался в Центральный рынок и сваливал свою добычу на тротуар. Потом он до двенадцати дня спал, а после двенадцати ему полагалось быть в извозной конторе; он работал от пятнадцати до шестнадцати часов в день. В его возрасте это невредно, не правда ли? И всё-таки в восемнадцать лет его выставили на улицу, оттого что он подрался с хозяйским сыном, этаким сопляком, который всё нагонял сверхурочные, а платить не платил. Хорошего мало оказаться в таком положении, а то бы Виктор был даже доволен, что попробовал свою силу: субчик неважно выглядел, когда он его одним ударом сбил с ног перед конторой. И кругом собрался народ.
Пока что он подрядился грузчиком в Центральном рынке. К живодёру. Был выброшен за грубый ответ. Вот в таких случаях и пожалеешь, что не знаешь какого-нибудь ремесла, настоящего ремесла. Лошади Виктору опостылели: те, которыми правишь, те, которых убивают. И потом он верил в будущее автомобиля. По воскресеньям он ходил на автомобильные гонки. Там он подружился с механиками. И поступил в гараж Сен-Клу — пока чернорабочим, но надеялся на лучшее. Правда, он опять мыл машины, но не только мыл, — и изучал их, и научился править. Разрешение на езду он получил как раз перед тем, как идти в солдаты.
Он должен был бы попасть в артиллерию или кавалерию. Но он больше видеть не мог лошадей. Он умолчал о своих познаниях в этой области, и его сунули в пехоту, в какой-то южный полк, в котором он оказался одним из немногих парижан.
Он был в 17-м пехотном, стоявшем в Безье, когда произошёл бунт и солдаты перешли на сторону виноделов. Виктор Дегенен, росший как попало, никогда не думавший, что можно вступить в профсоюз, теперь в полку, где шли разговоры о том, что правительство будет массами расстреливать солдат за восстание, вдруг понял, что такое солидарность трудящихся. И самый смысл труда для него преобразился. Слышанные с детства рассказы об отце и борьбе рудокопов вдруг приобрели совсем другой смысл. Он стал интересоваться рабочим движением. В казармах тайком читали социалистические газеты. Когда 17-й пехотный, несмотря на все обещания, после предательства, на которое был способен только Клемансо, всё-таки был отправлен в исправительный лагерь, Виктор с помощью новых друзей, которых он там нашёл, превратился в настоящего борца за свой класс. Вернувшись из солдат, он поступил шофёром в Генеральное общество такси в Париже и сейчас же стал членом профсоюза. В 1909 году он вступил в социалистическую партию.
В этот ноябрьский вечер 1911 года он вёз Катерину в маленьком тряском красном «Виснере», потому что он не мог бросить её одну над Сеной, у зовущей воды. А между тем он и так уже опоздал: он ехал на митинг на биржу труда, и дело как раз было серьёзное. Но когда они сели за столик с этой девушкой — красивая, ничего не скажешь, и совсем из другого мира, — он не перебивал её, а она стала говорить о себе, о своей жизни. Ему было интересно. Они пили горячее вино, и она говорила о своём детстве, о Люксембурге, где она жила в пятнадцать лет, о матери, об этом странном мире, где люди не работают, будто харч с неба падает, о денежных переводах, приходящих каждый месяц, о далёких, как эхо, нефтяных источниках.
Ему хотелось знать, почему ей вздумалось броситься в Сену. Это значило рассказать ему всю свою жизнь. От Клюза до Берка, от смерти молодого рабочего-часовщика до смерти супругов Лефрансуа-Гезэ, до самоубийства Поля и Лауры Лафарг. Что же это вызвало её на такую откровенность? Скорее всего, взгляд Виктора, что-то крепкое в нём, а не его короткие замечания во время рассказа, хотя Катерина чувствовала, насколько этот чужой человек, не имеющий ни малейшего отношения ко всему тому, от чего она бежала, сразу, непосредственно, понимает всё то, о чём она никогда не могла бы слова сказать даже Марте. Или матери, — ведь в жизни госпожи Симонидзе самым знаменательным событием была перепланировка бульвара Распай.
Виктор не был, что называется, красивым парнем. Высокий, широкоплечий детина, с резкими, пожалуй даже правильными, чертами лица, но всё дело портил рот, слишком тонкий и широкий. Белокурый, как Ионгенсы, тоже из фламандцев. Но какая разница между ними! Такая же, как между их классами. Его взгляд не был похож ни на взгляд финансиста, ни на взгляд католика. Привычка смотреть жизни в лицо, взгляд боксёра. Уже в двадцать шесть лет на смуглой, покрасневшей на затылке, шее появились морщины. Обветренное лицо обгорело, как у всех людей, работающих на открытом воздухе. Это не похоже на преднамеренный загар спортсменов.
