Он посматривал на часы. Митинг! Но всё-таки, когда она заговорила о самоубийстве Лафаргов, он не удержался и начал спорить, так как относительно этого у него было своё мнение. Он читал утром «Юманите». И он находил, что его газета заняла недостаточно отчётливую позицию.
— Как хотите, а меня это дело коробит. Да взять хотя бы вас, какое это на вас произвело впечатление. Конечно, вы к этому были подготовлены. Но всё-таки можно и должно осуждать вождя рабочего класса, бежавшего с поста. Вы-то, конечно, будете спорить. Вы находите такую смерть прекрасной, великой и прочая ерунда. Ну, а я вот не нахожу. Я нахожу, что в этом есть что-то жалкое: зачем это было нужно дочери Карла Маркса? Не знаю, говорит ли это вам что-нибудь, — Карл Маркс? Но для нас, понимаете ли, для нас, пролетариев… Пролетарии всех стран… Нет, к чёртовой матери, такие слова запрещают вдруг взять да и наложить на себя руки, здравствуйте пожалуйста! Я глубоко уважаю Поля Лафарга: он был борцом рабочего движения, отдал всю свою жизнь нашему классу, он никогда его не предавал. Но смерти своей он нам не отдал. Его смерть не имеет ничего общего с его жизнью, с тем, что заставляет меня снимать перед ним шапку. Вот об этом-то «Юманите» ничего не сказала, и напрасно — жаль. Чертовски жаль.
Он дубасил кулаком по столу. Катерина своим мягким, поражавшим французов голосом старалась всё-таки защитить не только Поля и Лауру, но самоубийство вообще. Это же христианский предрассудок… Виктор резко прервал её:
— Это ещё что? Отнимать у революции силы, оттого что боишься болезней или старости и тому подобного, это у меня, матушка, предрассудки? Классовый это предрассудок, вот что, предрассудок моего класса, того, что идёт в бой и не хочет, чтоб у него отнимали бойцов! Самоубийство — это отступление перед трудностями. Что может быть страшнее для пролетария, который знает, что он пролетарий, то есть борец за свой класс, чем дать оружие в руки противника, буржуазии, против самого себя, то есть против кусочка своего класса? Убивая себя, он даёт им это оружие. Кончать самоубийством могут буржуи.
— Безработные тоже кончают с собой, — тихо сказала Катерина.
— Во-первых, их толкают на самоубийство, это больше похоже на убийство, чем на самоубийство. И потом эти ребята накладывают на себя руки оттого, что не знают, как бороться с нуждой, оттого, что думают, будто ничего нельзя изменить на свете, вот они и бегут. Это вы вбили им в голову такие мысли, с вашим христианским или вообще любым смирением, и они от него подыхают. Но если они сознательные…
Катерина слушала его. Она не протестовала против этого «вы», объединяющего её с буржуазией: она думала о денежных переводах из Баку. Она терпеливо слушала этого человека, который насиловал её мысль. Она молчаливо, большими глотками, пила горячее вино.
— Одиннадцать часов. А я всё разговоры разговариваю! Я обязательно должен попасть на митинг ещё до голосования. Знаете, если б вы принимали участие в борьбе, вы бы никуда не кидались. Поверьте мне, что если Лафарг покончил с собой, то, значит, он в чём-то разошёлся с рабочим классом.
С каким пафосом он каждый раз произносил слова — «рабочий класс»! У Катерины сжалось сердце, когда она подумала, что останется одна. Она собиралась попросить его взять её с собой, когда он сказал:
— Не хочется мне оставлять вас одну с вашими мыслями. Зря я, что ли, не позволил вам дурака валять, чтобы вы, только я отвернусь, опять туда побежали? И потом, как знать? Может, если вы пойдёте со мной, вам станет стыдно и вы передумаете?
Что Катерина знала о рабочих? Ничего. То, что она встречалась с анархистами, по большей части печатниками — то есть с категорией рабочих, приобретших специальную культуру, а с ней и некоторые идеологические черты мелкой буржуазии, — то, что она знала Либертада и ещё нескольких человек, это ещё не приблизило её к рабочим.
В сущности они были для неё такими же далёкими, такими же абсолютно чужими, как для госпожи Симонидзе. Было ли у неё какое-нибудь представление об их жизни? Нет. Она ничего не знала о детстве рабочих, непохожем на её собственное детство, как кошмар не похож на спокойный сон; в её среде у человека до двадцати лет редко появлялось чувство ответственности, а для мальчиков и девочек рабочей среды жизнь, точнее говоря — ад, начинается задолго до того, как они перестают расти, даже до половой зрелости. Это тоже углубляло пропасть между ними и Катериной. Потом были проблемы, важные для неё проблемы, которых, казалось ей, рабочие не понимали: не то чтобы они не могли их разрешить, но они как будто даже никогда их себе не ставили.
Всё это, вместе с трудностями языка, словаря, заставляло Катерину считать их ниже себя. Она не замечала, что часто всё было как раз наоборот: именно она-то и спорила ещё о том, что на самом деле было уже осколками другого века, мало того — другого мира. У них к тому же не было и времени заниматься спорами — у них были свои проблемы, более насущные, требующие немедленного решения.
