Она так и не выпустила из рук клеёнчатую сумку для провизии — чёрную с жёлтыми трещинками, в которой лежал хлеб. Тело её, рухнув на дорогу, в грязь, лежало обессиленное, с развороченным животом под неприглядными юбками, задравшимися над жалкими старческими ляжками, сморщенными и испачканными грязью и кровью там, где кончались грубые, сурового цвета чулки. Лицо тихонько тёрлось о землю, и оттуда, снизу, вырывались стоны, вдруг разраставшиеся в дикий крик, от которого содрогались стоявшие вокруг перепуганные люди.
Внезапно вытертый жакет непонятно зашевелился, и разбитое тело старухи приподнялось. Тут стало видно её беззубое лицо. Широко открыв пустые глаза, она что-то бормотала. Её не успели поддержать. Она выпрямилась, потрясая поднятой к небу сумкой, крикнула: «Хлеб!» — и рухнула в грязь и кровь, как карточный дом.
Смятение было так велико, что про виновных забыли. Один из полицейских, который уже записал всё, что ему было нужно, предложил им уехать, не дожидаясь.
Третьего января бандиты в автомобиле убили в Тие рантье и его прислугу. Паника перед анархией охватила биржу.
Нет, тысяча девятьсот двенадцатый год начался совсем не хорошо. Взять хотя бы падение кабинета Кайо, как его расценивать? Конечно, фактически не могло быть и речи о том, чтобы пересматривать франко-немецкое соглашение, утверждённое палатой. Сенат позволил себе роскошь рассчитать человека, отдавшего Вильгельму кусочек Конго, вот и всё. Сенат не обладал особой смелостью в смысле спекуляций. Учреждение это реакционное. Вопросы престижа стояли для него выше вопросов материальных. Так по крайней мере считал Виснер, который всё-таки был очень рад, что положение в Марокко проясняется. Его группа — Кенель и все остальные — может начать действовать. Земля в Касабланке и Рабате уже значительно поднялась в цене. Если к этому прибавить залежи фосфата…
Фактически падением Кайо особенно не огорчились. Кабинет Пуанкаре насчитывал немало членов прежнего правительства: Клотц, Стег — самое существенное. Следовательно, со стороны Марокко — всё спокойно. Они не позволят вести политику, идущую вразрез с интересами их предприятий. В сущности операция, произведённая сенатом, была вовсе не так бессмысленна: пожертвовав Кайо, которого не любили патриоты, они получили взамен лотарингца Пуанкаре и могли по-прежнему делать дела, а это главное. Конечно, это обязывало сохранять престиж по отношению к Германии, чего требовало общественное мнение. Придётся увеличить военный бюджет, и Виснер на последнем заседании правления компании «Недвижимости Касабланки» говорил с секретарём одного из министров, неглупым человеком, как бишь его фамилия, об одной интереснейшей комбинации: заводы Виснера поставят Транспортному обществу новые автобусы, которые в случае войны легко можно будет переделать для перевозки войск. Виснер сейчас же предложил своему заводу изучить этот вопрос.
Диана вовсе не надоела Виснеру, но он всегда питал слабость к публичным домам. Диана была чем-то вроде лестной для владельца скаковой лошади. Физически они друг другу подходили. Бывший механик очень гордился своей силой. Это был энергичный человек и по природе своей рекордсмен. Он каждый день бывал на заводе, руководил сотней различных дел, занимался международными комбинациями… И при всём том у него ещё хватало времени ухаживать за своей любовницей и проводить ночи напролёт в различных учреждениях, где он любил себя показать.
Что касается портного, Шарля Русселя, то он одобрял поступок сената. Но это происходило оттого, что мадам Кайо одевалась не у него. Очень может быть даже, что она обращалась к Пуарэ, а Пуарэ был для Русселя предметом ярой ненависти. Имейте в виду, что торговый дом Руссель на улице Мира уже перешёл в руки третьего поколения рода Русселей, и всех звали Шарль, от отца к сыну. Виснер дразнил его: «Пуарэ у тебя отбивает, милый мой, всех шикарных женщин, и Диана мне говорила…» Шарль Руссель поджимал губы и поглаживал красивую седеющую бороду. Было это в «Шабанэ». Для смеха Виснер спросил персидскую комнату, — из-за персидских мод Пуарэ. Обедали они поздно, у Прюнье, в театр попасть было уже невозможно. У Виснера на коленях сидели дамы.
— Дорогой мой, — ответил Руссель, — всё зависит… Эта мелюзга, Пуарэ, воображает, что сделал карьеру. У него нет ни малейшего вкуса. Если ты хочешь одевать аристократию, так в чём дело, в чём… надо знать своё ремесло. Я был у него: уже внизу, у лестницы, вас встречают женщины в рубашечках…
Одна из дам, тихонько гладившая Виснера, прервала своё занятие и тоже приняла участие в разговоре:
— Держу пари, что ты говоришь об улице Папильон 11, котик!
Руссель торжествовал:
— Ага! Что я вам говорил! Когда ты одеваешь дам известного общества, в чём дело, в чём… нужно содержать дом в строгости… в чём дело… так, чтобы нельзя было принять его за дом, в чём дело, в чём…
Излюбленное выражение портного заканчивалось лёгким причмокиванием.
