Около полудня заявился Комин. Он оглядел меня с головы до ног и поцокал языком.
– Хорош! Слушай, я и не знал, что ты запойный.
Я хотел возразить, но у меня не получилось, лишь махнул рукой.
– Машину вести, конечно, не сможешь.
– Не смогу, – вздохнул я.
– Тогда поведу я, – быстро решил Комин. – Собирайся, нас ждут в Ла-Шо-де-Фон!
Не обращая внимания на мои слабые протесты, он забрал ключи, затолкал меня на заднее сиденье, сел за руль, и вскоре мы уже выезжали на бернскую трассу.
– Через два часа будем на месте! – объявил Комин.
«Два часа! Чтоб ты лопнул!» – мысленно обратился я к его довольной физиономии в зеркале заднего вида, потом взглянул на часы и моментально протрезвел. Шапировского «открытого сердца» на моем запястье не было! Вместо него – золотой «ролекс дайтона» с черным керамическим безелем. Несколько секунд я бессмысленно пялился на это сокровище ценой в тридцать тысяч долларов, потом медленно начал соображать. «Дайтону» я узнал, это были часы Толика, как они оказались на моем запястье, я решительно не помнил, но если у Провидения осталась хоть капля благорасположения ко мне, «открытое сердце» должно быть у Толика. Дрожащими руками я вытащил из кармана телефон и набрал номер. Толик ответил сразу:
– В пятом отсеке живые есть? – это была его любимая похмельная прибаутка.
– Есть немного, – ответил я. – Толик, у меня твои часы…
– Все правильно! А у меня – твои! – раздалось в трубке.
Я поднял глаза в потолок машины:
– Слава тебе, господи!
– Мы ж с тобой поменялись, забыл, что ли? – перекрикивал шум далекой толпы Толик. – Ты сказал, что ты это «открытое сердце» носить боишься и отдал их мне.
– Боюсь? – переспросил я.
– Ну да, сказал, что они на тебя давят. Психологически.
– Так сказал?
– Да. Ты еще много чего вчера говорил, – продолжал Толик. – Про космос, про семьсот лет жизни. Публика рыдала. Ты в этот бар, где мы вчера закончили, почаще заходи. Тебе там будут бесплатно наливать.
– О боже, – простонал я. – Толик, послушай. Эти часы, «открытое сердце», они не мои. Они очень ценные. Ты с ними, пожалуйста, аккуратнее. И давай сегодня вечером встретимся, поменяемся обратно.
– Сегодня не могу, – ответил Толик. – У меня через сорок минут самолет, – тут до меня дошло, что шум толпы в трубке – это звуки аэропорта. – Улетаю в Москву, потом в Сургут. Вернусь через десять дней, тогда и поменяемся. За часы не переживай, своей «дайтоной» отвечаю. Ты же мне ее сосватал, говорил, лучше часов не бывает. Так что не боись!
Толик дал отбой, а я продолжал сидеть и смотреть на трубку, будто ожидая, что кто-нибудь еще позвонит и расскажет мне, что же, черт возьми, вчера было.
Но никто больше не позвонил. После Невшателя мы свернули с автобана и поехали через невысокий горный перевал. Меня сразу же укачало. Я попросил остановить машину и бегом припустил к кустам. Пока меня выворачивало, Комин прогуливался по обочине и любовался видами.
– Красиво тут! – сказал он, когда я вернулся на место. – Мне очень нравится.
Я жадно припал к бутылке с водой. Когда напился, смог прохрипеть:
– Часовой ландшафт.
– Часовой ландшафт! Гениально! – воскликнул Комин. – Ну-ка расскажи.
Я сделал несколько глубоких вдохов и вытер испарину со лба. И начал рассказывать. Короткими фразами, будто перебежками.
– На южной части перевала больше солнца. Народ занимается виноделием. А там, в Юрской долине, холодные ветра. С севера. Виноград растет плохо. Зимой холодно. Сыро. Метет. Люди по домам. Протестанты. Вера бездельничать запрещает. Нашли занятие. Делают часы. Заказы из Женевы. Горы невысокие. Логистика без проблем. Все одно к одному. Так сложилось. До сих пор большую часть швейцарских часов делают здесь.
– Надо же! – восхитился Комин. – Ну, ты как?
– Плохо, – признался я.
– Садись, я аккуратно поеду.
Мы покатили дальше. Боясь, что меня опять укачает, я осторожно косился в окно. Пейзаж за окном, сдержанный в размерах, красках и пропорциях, будто бы тоже принявший протестантство, действовал успокаивающе.
– А ты молодец! Информацией владеешь! – похвалил меня Комин. – А ты, например, знаешь, где появилась первая в истории республика анархистов?
– У Махно, наверное…
– А вот и нет! Здесь! – радостно сообщил Комин. – Вот в этой самой долине. На полвека раньше Махно. Ну, может, не совсем республика, скажем так, административное образование. И обошлись без тачанок и большой стрельбы, но, что интересно, организовал и возглавил все это дело наш человек – Михаил Бакунин! Он считал швейцарских часовщиков передовым отрядом мирового пролетариата. Так и было – все поголовно грамотные, работящие, с головой на плечах. Он объяснил им теоретические основы анархизма, а на практике многому сам учился у них. Они отказались платить налоги в федеральный центр, точнее, платили только ту часть, которую сами считали справедливой, отказались отдавать своих рекрутов в армию, сказав, что если что, будут защищать себя сами. Учредили свою собственную полицию. Закончилось все довольно традиционно, анархисты перегрызлись друг с другом, но все равно – это был первый опыт, замечательный опыт!
