Один из них, здоровый, чернявый, со злым лицом, с громкими щелчками натянул на себя резиновые перчатки.
– Лицом к стене! – скомандовал он.
Я послушно повернулся. Он положил мне руку на плечо и грубо подтолкнул. Я уперся руками в стенку. Больно ударяя тяжелыми ботинками по лодыжкам, он раздвинул мне ноги на ширину плеч и принялся ощупывать карманы.
Нас с Томасом уже обыскали прямо у клиники, выгребли все, что было в карманах, и забрали брючные ремни. Теперь процедура повторялась.
Похлопав по карманам и штанинам, чернявый скомандовал:
– Повернитесь!
Я повернулся.
– Снимите куртку!
Я снял и протянул ему. Он отдал куртку коллеге, который принялся прощупывать швы и подкладку.
– Обувь!
Я стащил ботинки и пододвинул к нему.
– Возьмите их в руки!
Я наклонился и поднял ботинки. Тот, что занимался курткой, дал мне пластиковый лоток, как в аэропортах, я положил туда ботинки.
– И носки! – сказал он.
Пол в участке был ледяным.
– Рубашку! – скомандовал чернявый.
В этот момент женщина-полицейский вышла из-за стола и направилась к выходу. Остальные многозначительно переглянулись. Я заметил кривую усмешку на физиономии чернявого.
Меня била дрожь. Я снял рубашку.
– Брюки!
Снял брюки.
– Нижнее белье!
– Это что, стандартная процедура? – спросил я.
– Снимите нижнее белье! – жестко повторил чернявый.
Я снял трусы, изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства, протянул их чернявому, глядя ему прямо в глаза. Чернявый не взял трусы. Его коллега ловко подцепил трусы карандашом, поднял до уровня глаз, осмотрел, как биолог осматривает омерзительную на вид форму жизни, и бросил на ворох остальной одежды.
– Руки вверх! – скомандовал чернявый. Я поднял руки. Он осмотрел подмышки и, саркастически склонив голову, обследовал взглядом пах.
– Повернитесь к стене!
Я повернулся.
– Наклонитесь!
Чуть помедлив, я наклонился.
– Раздвиньте руками ягодицы!
– Что? – я не поверил своим ушам.
– Ягодицы! – повторил чернявый. – Вы понимаете немецкий язык?
– Вы уверены, что это абсолютно необходимо? – я повернулся.
Чернявый ухмылялся, остальные тоже наблюдали за спектаклем с удовольствием.
– Лицом к стене! – повторил чернявый. – Раздвиньте ягодицы.
– Чтоб вы сдохли, сволочи! – сказал я по-русски. Наклонился и раздвинул ягодицы.
Чернявый выдержал паузу, которая показалась мне бесконечно долгой. Из глаз моих помимо воли закапали слезы, такого унижения я не испытывал никогда в жизни.
– Одевайтесь! – раздалось за спиной.
Пока я одевался, полицейские занимались своими делами, просматривали бумаги, переговаривались между собой как ни в чем ни бывало.
– Садитесь! – скомандовал полицейский, который осматривал мою одежду, указывая на стул рядом со своим столом.
– Имя, фамилия, адрес!
Я назвал по буквам имя и фамилию. Продиктовал адрес. Полицейский не торопясь вбивал это в компьютер.
– С какой целью вы проникли в клинику?
– Я не понимаю по-немецки, – сказал я.
– Простите? – полицейский отвел взгляд от экрана монитора и посмотрел на меня.
– Не понимаю по-немецки, – повторил я.
Полицейский не удивился.
– Ваш родной язык?
– Русский.
Полицейский застучал по клавишам. Стучал долго, словно забыв обо мне. Потом отправил документ на печать, отдал на подпись чернявому, они о чем-то переговаривались, посмеиваясь.
В комнату вошел еще один полицейский. Чернявый, не оборачиваясь, через плечо указал на меня большим пальцем.
Меня отвели в камеру.
Камера представляла собой довольно просторную комнату. Лежак, обитый плотной тканью. В углу умывальник и унитаз, никелированные, сверкающие чистотой. Я напился воды из крана и улегся на лежак. Думать я себе запретил. «Надо спать!» – решил я и уснул.
Есть два сна, которые снятся мне время от времени уже много лет. Один про то, как меня по второму разу забирают в армию. Я пытаюсь спорить – я уже отслужил! Показываю военный билет. А мне говорят, знаем, но ничего не поделаешь. Надо еще раз. И я иду. Меня заводят в казарму, показывают койку. Потом отбой, подъем, зарядка и так далее.
Второй сон про то, как я еду в трамвае по ночному Питеру. Я на самом деле однажды так ехал, еще в студенческие годы. Возвращался откуда-то с гулянки поздним зимним вечером, сел в трамвай, и он повез меня очень неспешно, скрипя, дребезжа и петляя, по питерским трущобам где-то в районе Технологического института. В трамвае был кондуктор – здоровый румяный парень в тулупе, похожий на ямщика. Трамвай часто останавливался, хотя каждая остановка, судя по скрипу и скрежету, давалась ему очень нелегко. Заходили и выходили какие-то люди, ночные питерские жители, большей частью пьяненькие. Было так: скрип, скрежет, толчки, остановка. Потом визг гидравлики, трамвайные двери открывались не сразу, с оттяжкой, но после оттяжки – громко и резко, будто кто-то пинал их. В открытые двери снаружи врывались клубы питерской зимней хмари, и в этих клубах появлялись новые пассажиры и исчезали старые.
А за окном – темные доходные дома времен Достоевского, красота зловещая, величественная, кажущаяся нерукотворной, как Большой Каньон.
С тех пор и езжу я в этом трамвае регулярно. Раз или два в год снится он мне, даже не знаю, почему.
