Однажды даже решились совершить ночной набег на окрестные сады и поживиться яблоками, маняще красневшими за каждым забором. Наш поход закончился весьма бесславно: все произошло в точности в соответствии с законами комедийного жанра - нас обнаружил то ли сторож, то ли хозяин, погнался за нами, истошно крича и размахивая винтовкой, видимо, по обыкновению, заряженной солью. От ужаса, мы летели от него со скоростью света, словно вдруг включился какой-то дремавший внутри реактивный двигатель, а в конце пути, не замедляя бега, перемахнули через весьма серьезный забор и плюхнулись на собственные ложа, едва переведя дух. Самое главное, что яблоки мы все-таки донесли, правда, часть растеряли во время спринтерского бега, но в целом операцию можно было считать успешной.
Наутро, я специально отправилась оценить высоту забора, и не могла поверить, что сумела взять такое препятствие. Прыжки в высоту никогда мне не давались, на школьных уроках физкультуры, я всегда добегала до перекладины и замирала возле нее, не в силах сдвинуться с места. Оказывается, следовало пригрозить мне винтовкой с солью...
Лагерь был очень живописным. Деревянные домики в виде "бунгало" и "шале" расположились между почти нетронутыми участками соснового леса, вдоль пляжа. Нам с Таней, пользовавшихся рекомендацией члена ЦК комсомола Эстонии (одного из папиных студентов), предложили выбор жилья. Как обычно, не слишком приученные к выбору, мы растерялись. Можно было поселиться в довольно просторной комнате в четырехкомнатном бунгало, но нам приглянулись стоящие обособленно палатки - "шале". Хотелось полной изолированности. Так мы стали владельцами отдельного домика, размером и убранством более всего напоминавшего собачью будку. Мебель в нем отсутствовала вовсе, на дощатом полу лежали два матраса - наши ложа, ставшие уже вполне привычными после колхоза. Между матрасами имелся проход, позволявший проползти лишь боком. Выпрямиться полностью даже в центре треугольника не могла и я, не говоря уже о Тане, в которой было 172 см роста. Но нас все эти "удобства" нисколько не смущали, все казалось очень даже романтичным.
Поскольку наша будка стояла на самом берегу, море было в двух шагах от двери, чуть не сказала, что его было видно из окон, но окон в нашем жилище не водилось. Купались мы целыми днями, а особенно пьянили ночные купания. Пляж считался пограничной полосой - граница проходила по морю. Ежевечерне песок вспахивался допотопным трактором, после чего "граница" считалась закрытой "на замок". Но поскольку всякий запретный плод манит неудержимо, мы с восторгом перепрыгивали через вспаханную линию и купались до изнеможения, уворачиваясь от луча прожектора, бродившего по береговой полосе.
В перерывах между купаниями мы совершали набеги на Нарву, не обходили вниманием и Усть-Нарвскую набережную - местный променад и центр всеобщего притяжения, а также всячески пытались разнообразить свою жизнь общением с аборигенами. Периодически мы посещали финскую баню, поначалу казавшуюся недосягаемой. Число желающих значительно превышало пропускную способность, посему попасть туда можно было лишь по записи. Список был настолько велик, что мы смогли бы попариться, только задержавшись в "Норусе" на пару дополнительных смен. Но, как всегда, помогла наша природная общительность: у нас завелось несколько влиятельных знакомых, которые проводили нас в любое труднодоступное место по первому требованию.
Там же в Усть-Нарве я весьма необычным образом отметила свое девятнадцатилетие. Проснувшись утром, я обнаружила, что все подступы к нашей будке засыпаны великолепными разноцветными георгинами. Самое забавное, что каждый из них имел бирку с названием и номером: как будто, кто-то ограбил оранжерею. Почти так и оказалось: у меня завелся поклонник из аборигенов: главный педиатр из Нарвы, который сначала изредка, а потом все чаще и чаще наезжал к нам в гости. Так вот, этот самый уважаемый доктор (окружающие относились к нему с большим почтением, несмотря на его молодость) ночью совершил набег на близлежащий цветочный питомник и порезвился там от души. Его набег оказался более удачным, чем наш, так как он не был ни пойман, ни даже обнаружен. Местная публика еще долго обсуждала разорение питомника и пропажу каких-то редчайших цветочных экземпляров. В число подозреваемых попал кто угодно, кроме реального "преступника".
* * *
Итак, в последние студенческие каникулы мы с Галей и моей сестрой Олей гордо отбыли в направлении Сочи. Олю отпустили под мою ответственность (я, хоть и слыла среди родственников буйной, легкомысленной и непредсказуемой, все-таки была старше, оканчивала институт и являлась замужней дамой). Оля не могла придти в себя от счастья, ее свобода в семье еще более ограничивалась, чем в свое время моя (хотя, в отличие от меня, она принимала это покорно и никогда не бунтовала). Олиным единственным условием было наличие городского туалета, против чего мы тоже не стали возражать, хотя и ухмыльнулись про себя; во всем остальном она готова была следовать за нами без рассуждений.