Я же, помимо всех этих забот и треволнений, была занята подготовкой к двухмесячной московской практике и предстоящей свадьбе. Скрипя всеми частями тела, мои родители согласились на этот брак. Мой будущий муж категорически не соответствовал их надеждам и помыслам, не меньшее внутреннее сопротивление вызывала у них и моя потенциальная свекровь, хотя она, напротив, была очень расположена и ко мне, и к моим родителям (особенно ее очаровал папа, хотя именно он был ее основным противником). Наши матримониальные планы как-то не задались с самого начала. Помимо сопротивления моих родителей, возникла еще масса иных мелких и крупных неурядиц и препятствий извне. Единственное, что удалось решить без проблем - получить нужный день во Дворце бракосочетания. Дело в том, что во Дворце я была своим человеком, и мне предоставили право неограниченного выбора.
Поступив в институт, мы с нетерпением ждали возможности отправиться в стройотряд, желательно, как можно дальше и в наиболее трудные условия. Рассказы о стройотрядах породили столь романтический образ, что мы не могли дождаться момента, когда удастся отведать этого экзотического плода и приобщиться к когорте избранных. После первого курса, в предложенном списке ничего особенно привлекательного не оказалось, все выглядело слишком уныло и буднично. Единственное, что удалось отыскать - это интернациональный стройотряд, направлявшийся на мелиоративные работы в Ленинградскую область. Нам так хотелось попасть куда-нибудь в Сибирь, на Дальний Восток, или, на худой конец, в Зауралье, а тут прозаическая Ленинградская область, знакомая, как собственная квартира - какая уж тут романтика. Но делать было нечего, и мы подали заявления. Нас долго мурыжили и, в конце концов, отказали. Не на шутку обидевшись, мы стали выяснять причины, но добиться вразумительного объяснения никак не удавалось: все что-то мямлили, ссылались на слишком малый рост и объем, что, естественно, вызвало у нас сомнения.
Наконец, устав от нашей настырности, нас пригласили к заместителю секретаря комитета комсомола, который доверительно сообщил, что дело отнюдь не в телосложении, а в национальности (что мы, естественно, и подозревали). Хотя в стройотряд ожидались только представители социалистических стран, нам, как наименее надежным элементам, возбранялось общение даже с ними. Володя, явно симпатизировавший нам, попытался успокоить, сочными мазками разрисовав трудности предстоящих мелиоративных работ, грязь, скученность барачной жизни и прочие ужасы. В качестве компенсации он предложил чистейшую синекуру: послал в райком к своему другу и тезке. Нас встретили, как почетных гостей и направили для прохождения обязательного трудового семестра... во Дворец бракосочетаний. Это было так далеко от наших грез, что поначалу не вызвало ничего, кроме раздражения: сплавили-таки. Но постепенно мы оттаяли в торжественно-праздничной атмосфере Дворца и всей душой полюбили эту навязанную трудовую повинность. Мы так прижились, что работали там все годы учебы в институте. Нам нравилось решительно все: приятная и необременительная обязанность приглашать и водить пары, окружавшие нас нарядные и счастливые люди, сотрудники, относившиеся к нам весьма дружелюбно и царящая повсюду лучезарная мажорность. Появилось множество новых знакомых, часто мы оказывались свидетелями, а иногда даже участниками, любопытных и курьезных ситуаций. Некоторые эпизоды до сих пор стоят перед глазами.
Самой запоминающейся была потрясающая свадьба армянина из Баку, учившегося в каком-то из ленинградских институтов, и очаровательной испанки. Пара эта будто сошла со страниц светской хроники о жизни коронованных особ. Оба высокие, статные, необыкновенно красивые. На невесте было роскошное платье со шлейфом такой длины, что он струился вдоль всей парадной лестницы. Когда невеста передвигалась, шлейф подхватывало бесчисленное множество нарядных маленьких мальчиков из обширной свиты новобрачных. Все остальные пары, даже самые приметные и разряженные, немедленно померкли на фоне этого великолепия. Даже привыкшие к зрелищам работники Дворца высыпали полюбоваться на это чудо.