– Коли Бог не взыщет, так и с ученьем не разбогатеешь, – возразил тот же седой старик, – а кого Бог найдет, так тот и без грамоты богат будет… Мужичку землю пахать указано, ну и паши, трудись: Бог труды любит… На что нашему брату ученье… И мальчишек-то бы надо, барин, ослободить: и мальчишка у мужика не даром гуляет, все где-нибудь поможет да подхватит… Хоть на грош сработает, у мужика и грош в счету… Надо бы тебе, батюшка, и мальчишек-то ослободить: так ведь они только… ничего из этого ученья не будет… Ну да уж мы так положили: ну, потерпим, коли на то барская воля… Пусть свою охотку тешит… И не беспокоили твою милость… А уж девок-то учить… Ну, так это уж выходит, барин… Послушай ты меня, старика, и не прогневайся: это выходит уж людям на смех… Этого испокон века не слыхано… Разве уж нас, своих мужиков, разорить совсем хочешь… Вот… не прогневайся ты на меня, старика, а я тебе всю правду сказал, как перед Богом…
– Ну, старик, долго я тебя слушал: все ждал, что ты что-нибудь дельное скажешь… а вижу, что ты хоть и давно на свете живешь, да ума немного накопил… Как же ты не понимаешь того, что я говорю: я вам толкую, что я для вашей же пользы стараюсь, а ты говоришь, что я разорить вас хочу… Ведь уж я толковал же вам, кажется, разжевал и в рот положил, почему намерен учить именно девок, а ты говоришь, что испокон века об этом не слыхано, что это людям на смех… Ну а как же у раскольников почти все женщины обучены грамоте, и девки, особенно старые, тем только и занимаются, что грамоте учат… Знаешь ли ты это?… А ведь уж раскольники старой веры держатся и так живут, как наши предки жили… Ну, что скажешь, а?…
– Не знаю, кормилец… Я с раскольниками не знаюсь… Мы, слава Богу, у тебя не раскольники: нам с них пример брать не приходится. Да и ты, барин, не бери: и ты, чай, в Бога веруешь…
Аркадия Степановича наставительный тон старика несколько сердил, но он, по своим принципам, не хотел этого показать и притворно засмеялся.
– Ну, старик, я вижу, ты дурак и с тобой толковать нечего… – сказал он.
– Да что, батюшка, Аркадия Степаныч, и толковать твоей милости с нами, дураками, – вмешался Левин, заметивши улыбку на господских устах и принимая ее в благоприятном для себя смысле. – Что уж толковать с нами… Мы, известно, народ глупой, неученой… А вот лучше, батюшка, окажи нам божеское милосердие, заставь за себя вечно Богу молить: наплюй на нас, дураков, да отмени все это ученье: и девок не трогай, да уж и ребятишкам-то вели по домам идти… Что твоей милости с ними себя только беспокоить… Просите, ребята… Кланяйтесь барину… Он у нас милостивый…
И дядя Левин бросился в ноги. Вся толпа последовала его примеру.
– Отмени, кормилец… Ослободи всех… Будь отец… Лучше мы тебе гостинчик какой с миру соберем да принесем… Не делай этого разоренья… Слышалось из толпы, которая после земного поклона вся осталась на коленях, ожидая милостивого решения от барича. – Аркадий Степаныч вышел из себя от досады и негодования.
– Встаньте, встаньте… Дураки этакие, ослы этакие… Встаньте, говорят вам… – кричал он, горячась.
В эту минуту в ворота на господский двор въезжал Осташков на своем бурке. Увидя целую толпу народа на коленях перед барином, стоящим на крыльце, он по невольному чувству унижения, проникшего в его душу, поспешил снять шапку и остановил лошадь.
Аркадий Степанович хотел говорить, но, заметив его, не узнал с первого взгляда и припоминал эту физиономию, которая казалась ему знакомою.
– Встаньте же, – повторил он. – Вон кто-то приехал.
Мужики поднялись и обернули головы к Никеше, который с открытой головой подходил к Карееву и, держа в одной руке шапку, другой торопился достать рекомендательное письмо Паленова.
– От кого ты? – спросил он Осташкова, когда тот подошел на близкое расстояние.
– От Николая Андреича Паленова, – отвечал Никеша, подавая письмо и кланяясь.
Кареев распечатал и стал читать. Когда он дошел до фамилии Осташкова, он вспомнил лицо его и поспешно обратился к нему.
– Ах, здравствуйте, я вас не узнал, – сказал он, протягивая руку. – Что же это вы стоите без шапки… Как это можно: накройтесь, пожалуйста…
– Ничего-с…
– Накройтесь, накройтесь… Это про вас мне пишет Николай Андреич?
– Точно так-с.
Кареев продолжал читать письмо.
– Вы хотите учиться? – спросил он, окончивши чтение.
– Точно так-с… Имею это желание…
– Очень рад и готов вам служить… Вот, скоты, смотрите, – продолжал он, обращаясь к мужикам. – Вот сама судьба посылает вам доказательство того, что значит ученье и как люди дорожат им. Вот смотрите: вот бедный дворянин, у которого большая семья, ему слишком тридцать лет, и, несмотря на это, он приехал ко мне, чтобы учиться грамоте, потому что, к несчастию, он не знает ее… Слышите: слишком в тридцать лет… Сколько у вас детей?…
– Пятеро-с…
