Аркадий Степанович Кареев был тот самый молодой человек, белокурый и с желчным выражением лица, которого мы в первый раз встретили на знаменитом именинном пиршестве Рыбинского. Он принадлежал к числу тех людей, которые считают себя недовольными, которые, не имея никаких определенных убеждений, перешедших в кровь и плоть человека, беспрестанно меняют свои взгляды, идут то за тем, то за другим направлением, но любят становиться в оппозицию и даже искусственно развивают в себе недовольство. Эти люди мыкаются по белому свету, как угорелые, хватаются то за то дело, то за другое, не кончая ни которого; горячатся, бранятся, шумят для того только, чтобы обратить на себя внимание, чтобы о них говорили; страстные теоретики, без всякой способности к практической деятельности, они строят свои теории не на фактах, а только на отрицании действительно существующего; применяя их к делу и не зная и не понимая жизни, они только путаются и врут. Кареев воспитывался в одном из высших учебных заведений, но был исключен из него прежде окончания курса за дерзости и оскорбления, нанесенные одному профессору и начальнику заведения. Выйдя из заведения, он вздумал было поступить в гражданскую службу, но не прослужил и полугода, надоел и своему столоначальнику и секретарю и даже членам того присутственного места, в которое поступил, так что его убедительно просили удалиться. Затем Аркадий Степанович схватился было за литературу, но все его статьи за дикость и бестактность были с ужасом возвращаемы редакторами. Наконец Кареев задумал поселиться в деревне с целью преобразовать быт своих крестьян: научить их правильному хозяйству, облагородить и образовать. Но дела с своими крестьянами для него было мало: он хотел в этом отношении влиять на весь свой край. Для этого он начал ездить к помещикам, рассуждал о правах крестьян на уважение и заботливость помещика, доказывал необходимость учить их грамоте и сельскому хозяйству. Наконец, чтобы подать пример, он открыл у себя школу как для своих, так и для чужих крестьян; но чужие никто к нему не шли, а потому он должен был ограничиться своими. Приказано было всем мальчикам от 8 до 17 лет являться в школу, где учить брался сам помещик лично. Крестьяне, разумеется, повиновались, и хотя почесывали затылки и жаловались на новые порядки, отнимавшие у них надсмотрщиков в работе, но детей своих высылали на ученье. Школа была открыта, Кареев принялся за обученье с жаром, с каким обыкновенно принимался за всякое новое дело, но, на беду, он выдумал какую-то новую, мудреную систему обучения грамоте, по которой ученики его через месяц же должны были свободно читать и писать. Это система была действительно новая и ни на что не похожая, только мальчики ничего не понимали, месяц прошел, а они не только не выучились читать, но даже никто из них не знал азбуки. Такая тупость и неспособность мальчиков выводила Кареева из терпения; он уже готов был остановиться на мысли, что русское простонародье вовсе лишено способности к развитию. В это время он где-то вычитал, что между раскольниками грамотность распространяется преимущественно чрез женщин и особенно старых девок, он остановился на этой мысли: и тотчас отдан был приказ по вотчине; чтобы все девки шли к баричу в ученье. Перед таким приказанием мужики решительно стали в тупик, сходились, толковали между собою, кричали, ругались, спорили, наконец положили идти к господину и просить у него милости: не отменит ли девок от ученья да уж не порешит ли и совсем эту окаянную школу. Согласились, пошли. Снявши шапки, столпились у крыльца господского дома и послали старосту вызвать барина.
Барин вышел.
– Что вам ребята?…
– Да мы к вашей милости… – отвечала вся толпа в один голос.
– Что же нужно?…
– Да вот насчет твоего-то приказа.
– Насчет какого приказа?
– А вот насчет девок-то…
– Ну что же насчет девок?… Говорите…
– Да уж нельзя ли как отменить, кормилец… Это уж ни на что не похоже… Какое это уж дело… Это выходит совсем разоренье… – послышалось из толпы несколько голосов разом.
– Да я этак ничего не пойму… Говори кто-нибудь один за всех…
– Ну говори ты, дядя Девин… Говори… у тебя девка…
– Да что мне-то говорить… Я не один, не у одного меня девки-то… Говорите все… – отвечал дядя Девин, рыжий, широкоплечий и приземистый мужик с плутоватым лицом.
– Ну что не один… Знамо, не один… Уж говори, значит… Мы за тобой… Все единственно, выходит… – послышалось из толпы опять несколько голосов разом.
– Мне, коли барин прикажет, я стану говорить… А то, что мне говорить то… – возражал дядя Девин…
– Ну, говори, говори хоть ты… Все равно… – приказал Кареев.
– Мне вот коли господин позволение дал, я могу говорить… А то как я стану говорить без господского приказа?… Сами вы, ребята, посудите…
– Ну, так говори же… – нетерпеливо повторил Кареев.
