Иногда Харлампий Никитич в халате и с трубкою в руках выходил в поле посмотреть, как Иван работал с женою. Здесь, развалясь на снопах, он подзывал к себе племянника, приказывал ему бросить работу и, как говорят, пересыпал из пустого в порожнее, покрикивая и понукая работать его жену. При встрече с Никанором или кем-либо из его семьи он обыкновенно ругался, кричал и грозил чубуком.
Так проходили дни. Александр Никитич покушался было не раз заговаривать о поездке в город за пенсионом, но Харлампий Никитич все еще не мог отдохнуть и оправиться с дороги. Однажды, порядком подкутивши, он стал требовать, чтобы Иван добыл еще водки. Но занятые деньги все вышли, а больше никто уже не верил и в долг не давал.
– Что, дяденька, делать-то… Не добыл денег-то… Нигде… Никто не дает, – говорил Иван, возвратившись после неудачных поисков.
– Достань, шельма, Ванюшка… – закричал Харлампий Никитич… – Не раздражай меня… Пить хочу… Ты меня знаешь… Достань где хочешь…
– Да не знаю, где достать-то, дяденька…
– Где хочешь достань… Заложи что-нибудь…
– Разве хлеб на корню продать…
– Хлеб продай…
– Да ведь дешево дадут… убыточно очень…
– Тебе для дяди жалко… Ты мне грубить… забыли?…
– Да нету, дяденька, не то… Я продам сейчас… А вот что я думаю: за что же Никешка всем добром будет владеть… Теперь он твою часть должен тебе отдать… у него, почитай, целая половина земли: он тебе непочтение сделал, кормить тебя не захотел… За что же он будет твой хлеб есть?… Должно теперь нам у него этот хлеб взять…
– А пробую… Целуй руку… Все возьмем… только, чтобы сейчас водка была… Живо… Минуты не могу ждать… Требуется…
– Так я сейчас свою нежатую полосу продам… и водки предоставлю… А ты уж смотри, завтра же с них свою часть стребуй…
– Ну, живо… Haлево кругом… Скорым шагом… Марш…
К полному удовольствию Харлампия Никитича, Иван скоро принес вина.
На другой день, чуть свет, Иван принялся возить на свое гумно с полосы брата сжатую рожь… В то время как он накладывал третью или четвертую телегу, его приметила Наталья Никитична, которая, устряпавшись, шла в яровое поле помогать своим, которые жали ячмень, от жаров начинавший сильно ломаться и сыпаться.
– Что ты обеспамятел, что ли: чужой-то хлеб возишь… Это ведь, чай, наша полоса-то…
– Не ваша, а дяденькина… За вами еще никто ее не закрепил, – отвечал Иван, хладнокровно продолжая дело.
– Да что ты, разбойник, в уме ли?… Чай, наш хлеб-то тут посеян… Мы его и жали…
– Может, дяденька семена-то вам отдаст… Не мое дело… Велел возить – и вожу… Мой, говорит, это хлеб… Перевези его к себе на гумно… Я и вожу…
Наталья Никитична совершенно вдруг упала духом: не знала что говорить, что делать, слезы подступили у нее к горлу, дыхание перехватило… Несколько минут она стояла молча и точно безумная смотрела, как Матрена, жена Ивана, подавала снопы, а он укладывал их на телегу… Господи, что же это?… Уж хлеб отнимают… – смутно думала она. – Как, ее кровавый пот… плоды ее трудов, ее больной спины… хлеб, о котором она молилась, на который надеялась… и тот отнимают, – мелькало в тоскующей душе Натальи Никитичны.
– Батюшки… родимые… грабят! – закричала она отчаянным голосом и, вопя и рыдая, бросилась бежать к Никанору, который жал вместе с женою.
– Батюшки… Никешинька… хлеб берут… хлеба нас лишают… с голоду помрем, – кричала она еще издали, запыхавшись и едва переводя дух…
– Что такое? Что такое?… – с беспокойством спрашивали Никеша и Катерина, оставляя серпы.
– Иванка хлеб наш к себе возит… Подите… Бегите… Вон он стоит на передних полосах…
И Наталья Никитична с воплями упала на землю.
Никеша и Катерина бросились бежать по указанию тетки. Они застали Ивана, выводящего лошадь с телегою, нагруженной снопами. Матрена шла сзади.
Никеша, взволнованный, раздраженный, в бешенстве бросился на брата и схватил его за ворот. Катерина также бессознательно схватилась за узду лошади и повисла на ней. Но Иван был гораздо сильнее брата: одним толчком он отдернул его от себя и сшиб с ног. На Катерину напала Матрена, и в одно мгновение кички полетели с их голов и невестки вцепились друг дружке в волосы. Иван насилу разнял их и растолкнул в разные стороны.
– Не дам моего хлеба, не дам… – кричал Никеша, вскакивая на ноги, и схватился за телегу. Его примеру последовала и Катерина, забывшая о кичке и обнаженных волосах.
– Пожалуй, не давай… И без даванья возьмем… – отвечал Иван, трогая лошадь, которая двинулась и повезла телегу, таща и уцепившихся за нее Никешу с Катериной.
– Да что ж ты, разбоем хочешь, что ли, взять?… Я ведь в деревню побегу: народ собью… Помочи стану просить, – говорил Никеша, опомнившись и видя, что ему не одолеть ни Ивана, ни его лошади.
– Беги… свое берем, не нужно… Дяденька приказал: он в своей земле властен… А ты рукам воли не давай: еще коротки, не доросли… – отвечал Иван.
