– Батюшка, Никанор Александрыч, я побегу… закричу мужичков… попрошу помочи… Батюшки, денной грабеж… – кричала Катерина. – Никанор Александрыч, ты иди за ним, а я в деревню побегу, мужичков сбивать. – И Катерина, позабывши стыд явиться перед народ с обнаженной головой и растрепанными волосами, побежала в деревенское поле. Но мужички ее слушали, окружив целой толпой: иные покачивали головами, другие посмеивались, но никто не заявил согласия вмешаться в чужую, да еще семейную ссору; и только одна сердобольная баба подала Катерине платок, со словами: «Да накройся, матка, простоволосая совсем».
Между тем Никеша, перебраниваясь с братом, дошел вслед за ним до его гумна; там опять изъявил было намерение помешать ему сваливать рожь, но Иван только с угрозой посмотрел на него да примолвил: «Не связывайся лучше… видел давеча…»
Никеша согласился, что действительно ему связываться с братом не по силам, пошел было объясняться с отцом, но тот и говорить с ним не захотел, а Харлампий Никитич изъявил желание побить еще непокорного Никешку.
– Так, что же это такое? Что же это… Живым помирать, что ли… Живым в гроб ложиться… – говорил Никеша. Я коли к предводителю пойду… Жаловаться буду… Это жить нельзя.
– Поди куда хочешь… Поди… Жалуйся!
– Жаловаться?… Ты еще жаловаться?… – закричал Харлампий Никитич, вооружаясь чубуком. – Ты мне грубиянить… Жалуйся же, а я тебя изувечу…
Никеша должен был убежать от вооруженного дяденьки. На дороге к дому он встретился с возвращающейся из деревни Катериной.
– Что, батюшка? – спросила она его уныло.
– К предводителю надобно ехать… Жалобу произнести… Защиты просить… Что будешь делать… Это жить нельзя!
– Поезжай, батюшка, поезжай!
– Ну что, родимые, что? – спрашивала Наталья Никитична, охая и стоная, насилу дотащившаяся из поля домой, где после воплей и слез она вдруг почувствовала себя нездоровой, точно как бы кто ее избил, или будто упала она с большой высоты и разбилась.
– Ну что, родимые, отдали ли, разбойники?
– Нет, не отдают, да и нас-то избили… К предводителю сейчас поеду.
– Ох, поезжай, батюшка, поезжай… Ох, моченьки моей нет… Всю утробушку ровно верх дном поворотило… Ох, силушки моей не стало… тошнехонько… Эки времена пришли… Поезжай, батюшка, поезжай, радельщик… неужто своей родимый хлебец уступать?… Неужто их своей кровью кормить… Ох, батюшки мои… светы… О-ох… – Чувствуя себя совершенно больною, Наталья Никитична, по обычаю всего русского люда, залезла на горячую печь, несмотря на то что в воздухе стоял жар страшный.
Никеша проворно собрался в дорогу и отправился в путь. Но, прежде чем ехать к предводителю, он подумал сначала переговорить и попросить совета и защиты у своего ближайшего благодетеля, Паленова. Осташкову давно бы следовало побывать у него, чтобы узнать о сыне, но он боялся явиться, не зная, как объяснить свое бегство от Кареева, и потому откладывал поездку день за днем. Теперь он надумал оправдаться во всем неожиданным приездом и последовавшими за тем притеснениями дяди. К тому же он не знал, где в настоящее время Рыбинский: в усадьбе своей или в городе; по его мнению, Паленов это должен был знать вернее.
Из избы Александра Никитича увидели, как потрусил Никеша на своей бурке.
– Видно, к предводителю жаловаться поехал, – заметил Иван, только что приехавший с поля обедать.
– Жаловаться… – отозвался Харлампий Никитич… – А пускай его, посмотрим… Я еще и сам с предводителем-то поговорю… Что мне?… Я сам дворянин и офицер… Что он мне может сделать?… Да кто у вас предводитель?
– Помещик один тут богатый… Рыбинский прозывается.
– Да не из военных ли он?
– Не знаю я его… Кто его знает… – отвечал Александр Никитич.
– Стало быть, из военных, – заметил Иван. – Сказывают, живет очень уж шибко, такие пиры сводит, что шабаш… Это песельники у него… Цыган держит… А в картежь, сказывают, дуется… беда: по пятидесяти да по сту тысяч за раз проигрывает.
– Ну так из военных… – подтвердил Харлампий Никитич… – А коли он из военных и этакого духа человек… любит разгуляться… Это нам с руки… Значит, нашего сорта человек… Я могу с ним подружиться… Коли он военный… он сейчас должен понять, что я за человек… потому мы, военные… друг друга знаем… Что мне может Никешка сделать… Я его уничтожу, шельму… Я его заставлю покориться!
– Да и на кого он жаловаться-то поехал сдуру?… На отца да на дядю родного… А разве кто может родительскую волю снять с сына?… И разве не родителю показано и дать сыну и отнять что ему будет угодно, как Бог на душу положит?
– Ванюшка!.. Молодец!.. Подай водки… Поднесу тебе, шельма… Хорошо говоришь… умно… Подай водки!
Иван тотчас же исполнил приказание. Александр Никитич не отказался также выпить.
– Испортили Никанора эти бабы, особливо эта холуйка окаянная… свекровь его… Втравила его в господскую компанию, выучила там тарелки лизать да попрошайничать… Такую фанаберию в голову парню вбила… Всякое почтение к отцу потерял.
– Оттаскать ее нужно… за косы… отсыпать ей, шельме, штук сотню… Будет умнее…
