– Погоди, дьявол, намнем мы тебе бока… попадешься когда-нибудь с бабами… девочник окаянный… мазаные виски… дьявол!.. – говорили между собою молодые ребята, провожая его сердитыми взглядами, между тем как тщедушный мужиченка шел вслед за ним и кланялся, упрашивая, чтобы он не покривил душой и не выдал их…
– Ну что тут: выстегают… – твердил он, поеживаясь.
Осташков не нашел в конторе своего сына. На большом столе, загроможденном счетными книгами и тетрадями Аристарха Николаича, лежала азбука и рядом с нею аспидная доска, исписанная какими-то каракульками; в углу стояла кроватка, на которую кинут был войлок, старенькое ваточное одеяло и грязная подушка; над нею на стене висел новый, сшитый, впрочем, из старого материала, сюртучок Николеньки… но его самого не было. Осташков подошел к столу, взглянул на аспидную доску, с улыбкою полюбовался на изображенные на ней каракульки, в которых сердце ему помогло отгадать чистописание сына, взял в руки азбуку, перелистовал в ней несколько листов, взглянул на обертку с одной стороны и с другой и бережно положил на прежнее место. Подошел Осташков к постели сына, пощупал рукою постель, поправил подушку – и ее также пощупал; снял с гвоздя новый сюртучок, посмотрел на него с лица, посмотрел с изнанки и опять повесил на прежнее место.
«Куда убежал, шельмец… – думал Осташков, ходя взад и вперед по комнате. – Вот баловень: учитель ушел – и он убежал… Нет, видно, страха нет; видно, не очень в строгости содержат… Дай Бог здоровья Аристарху Николаичу… А все бы надо посекать, чтобы больше страха имел… лучше: не так балуется… Ну-ка, постреленок, уж и читает… а!.. А я-то?… Ну, память лучше, память молодая… где же мне за маленьким поспеть… года мои ушли для того…»
Пришел Аристарх Николаич.
– Нет, баловня-то… мало, видно, стегаешь, батюшка Аристарх Николаич… Видно, страху мало имеет… – дружелюбно говорил Осташков.
– Ндравственность не внушена сызмалетства, это от вас! – отвечал земский. – От меня он имеет внушения достаточные… Но страху ему не внушено, и что значит скромность и послушание к учению… К развратности имеет наклонности большие: как чуть не досмотришь… и убежит сейчас… нет того, чтобы собственную свою пользительность понимал, что значит ученье…
– Молод еще, батюшка, глуп…
– Нет, уж это ваше воспитание было такое не на благородную позицию… Развращенность в нем вижу большую насчет манер, разговора, в бережливости своего костюма, а также насчет чистоты рук… С детства ему этого не внушено, а он, чтобы перенимать – понятия имеет малые, а мои внушения забывает… и через это самое теряет и во мнении… Теперь вон господа также требуют его к чаю и к обеду… и барыня в обиду себе принимает, что с господскими детьми он садится наряду и в развращенном виде… также и насчет обращения: не может деликатность в разговорах показать… и этакие слова, которые самые в господском обыкновении необыкновенные, позволяет себе в присутствии произносить… что же может быть из этого для господских детей приятного?… Вот и сбегают… так, что барыня даже всякое обращение своим господским детям с ним запретила… Ну а изо всего этого и для меня неприятность… потому как будто мало моего внушения… неприятно!..
Аристарх Николаич, с выражением глубочайшего неудовольствия на лице, потряс головой и поправил виски. Осташков уныло опустил глаза в землю.
– И сколько я для него своего беспокойства потерял, так это можно сказать, что не то что за целковый какой-нибудь…
– Аристарх Николаич, Аристарх Николаич, скорее, к барину… – перебил его вбежавший комнатный мальчишка. – Да скорее идите… гневается…
– На кого?… – торопливо поднимаясь и поправляя виски, спросил земский.
– Да и на вас… Вашего-то барчонка садовник в ранжерее поймал… Фрукты там воровал… К барину его привел.
Аристарх Николаич, суетливо одергивая и застегивая сюртук, с упреком взглянул на Осташкова. Тот побледнел и, поднявшись с места, стоял ни жив ни мертв.
– Пойдемте и вы вместе… – сказал Аристарх Николаич, сделавший было несколько шагов к дверям и вдруг сообразивший, что если теперь явится Осташков, так, может быть, весь гнев господина и обрушится на отца, а личность его, воспитателя, может быть, останется в стороне.
– Пойдемте же… – повторил он настоятельно.
– Да уж идти ли мне теперь, Старей Николаич, – робко спросил Осташков: не лучше ли после, обождавши?…
– Чего же тут ждать? Пойдемте. Все равно… узнает же, что вы здесь… После еще хуже, пожалуй, разгневается…
– Ах, Боже мой!.. – произнес Осташков с глубоким, прерывистым вздохом. – Ах, Боже ты мой истинный… что ты будешь делать!.. – повторял он, вздыхая и неровным шагом следуя за Аристархом Николаевичем.
