– А вот к чему я говорю… я тебя не люблю и любить не могу… Но детей мне твоих жалко… они пропадут, погибнут без тебя… По-настоящему, за твою вину тебя следовало бы сослать на поселение… Но я не хочу губить тебя и особенно твоих детей… Если ты любишь их, ты должна ехать сейчас же опять в деревню и выйти там замуж… Если же ты не согласна, то я тебя посажу в сумасшедший дом, потому что ты сумасшедшая: бегаешь от детей, бросаешься на женщин… врешь, сама не знаешь что, чему нет никаких доказательств… Выбирай же любое: или замуж, или в сумасшедший дом?
– Мне теперь все равно… куда угодно… Только детей отдайте…
– Тебе и отдадут детей, если ты выйдешь замуж… А сумасшедшей не позволят держать при себе детей… Ты пойми… Я могу все с тобой сделать… Но я не хочу тебя губить… для детей… Ты уже отмстила мне за себя… побереги же детей…
– Отпустите меня к детям…
– И ты не убежишь опять?
– Нет…
– И будешь жить с мужем?
– Буду…
С этим словом Параша громко зарыдала, бросилась к ногам Рыбинского и прильнула к ним, покрывая поцелуями. Что-то такое особенное, не бывалое: не то раскаяние, не то сострадание прокралось в сердце Рыбинского.
– Ну, перестань… Дело кончено… Любви не воротить… Я сам, может быть, уеду отсюда в Петербург… А я тебе вот что скажу… Если ты выйдешь замуж и проживешь с мужем год хорошо и как следует жене… не станешь дурачиться и выбросишь все из головы, даю тебе честное, благородное слово, что я тебя выпущу на волю со всем семейством… Ну, поди же с Богом… Ну, ну, прощай…
Усталая, истерзанная разнообразными впечатлениями дня, потрясенная наконец мыслью о вечной разлуке с Рыбинским и о возможности свидания с детьми, Параша не могла встать с пола: она почти лишилась чувств и по приказанию Рыбинского была выведена под руки из его кабинета.
Через несколько часов после этого Параша по-прежнему ехала в дальнюю деревню Рыбинского. Сопровождавшим ее было послано строжайшее предписание, немедленно выдать Парашу замуж за хорошего жениха и по ее выбору. Вместе с тем Рыбинский строго наказывал наблюдать за нею и не спускать с глаз, а в случае, если она опять скроется, немедленно уведомить его с нарочным. В то же время приказано было обходиться с Парашей как можно ласковее и снисходительнее.
Успокоившись насчет Параши, Рыбинский написал несколько строк Юлии Васильевне, в которых советовал ей быть покойной и рассказать мужу, что ее напугала какая-то сумасшедшая, которая оказалась принадлежащею Рыбинскому; на днях он обещал и сам приехать в город.
Ивану Кондратьевичу он объявил в коротких словах, что против него составляется заговор, в котором принимает участие сам губернатор, что, вероятно, будет прислан чиновник для следствия или секретного дознания; но что все это чистейший вздор, не стоящий того, чтоб на него обращать внимание, что он разобьет и сконфузит всех своих врагов. Ивана Кондратьевича он предупреждал, что на все вопросы, с которыми будет, может быть, обращаться к нему чиновник, он должен отзываться неведением.
– Вы отвечайте им всем только одно, что вы ничего не знаете, и посылайте ко мне… Пусть меня спрашивают… А я знаю уж, что мне надобно будет писать… Я им покажу, что значит задевать меня… Пусть потребуют… Это неслыханное дело: назначать следствие над дворянином, предводителем, по жалобе какого-нибудь дурака и по доносу известного враля, не потребовавши даже предварительно объяснения… Я их на этой штуке поймаю… Я все дворянство подниму на ноги… Предводитель не простой дворянин… Да я и того не позволю оскорбить, если он моего уезда… Ну, поезжайте же домой… На Прасковью находят припадки сумасшествия… Вы так и в городе говорите об этом.
– Это вчера моя жена первая-с Юлию Васильевну надоумила… Так ей вдруг в голову пришло сказать… С ее слов уж и Юлия Васильевна стали так говорить.
– Что ж… Это совершенно справедливо… Я в этом сегодня окончательно убедился… Еще не была ли она сверх этого и пьяна?
– Очень может статься-с!
– Очень может быть… Да, вы свезите кстати вот эту записку к Кострицкому и отдайте ему ее завтра, утром, пораньше.
Рыбинский писал к лесничему: «Любезный друг, Иван Михайлыч. Вчера мой письмоводитель прислал ко мне мою девку, которая, в пьяном виде или в припадке помешательства, которое на нее иногда находит, говорят, напугала до обморока добрейшую Юлию Васильевну. Извинись, пожалуйста, перед нею за меня, хотя я, впрочем, нисколько не виноват во всей этой неприятности, и успокой ее. Я хотел было отправить эту женщину в сумасшедший дом, но из сострадания к ее детям, которые бы остались без надзора, отправил ее к ним в дальнюю мою деревню под надзор старосты. Притом эти припадки случаются с нею редко и вследствие продолжительного пьянства, которому она подвержена. Я бы и сам приехал успокоить Юлию Васильевну, но в настоящее время никак не могу: пропасть дела и предстоят необходимые разъезды. Итак до свидания. Твой Рыбинский.
