– Что вы смотрите на меня, добрые люди… – заговорила она, обращаясь к народу, и вдруг зарыдала. – Посмотрите на меня, пожалейте меня… Вот что грехи-то с людьми делают… Вот до чего грехи-то доводят… Вот теперь уж куда меня девают, куда зашлют… В Сибирь, чай… И деток я своих не увижу… Во грехе я их народила… За грехи свои их потеряла… Сама бросила… Ох, сама бросила… За тысячу верст пришла… Хотела ее, злодейку, погубить… Не этак бы я ее… Потешилась бы я над ней… Ядом бы отравила, али ножом хотела пырнуть… Да вот увидела здесь… сердце мое не вытерпело, не выждало времечка… Ох тяжко мне, тошно мне… Что же вы меня никто не пожалеете, люди добрые?… Ведь я жалостная, горькая… На роду мне одно горе написано… Ох, неволей, ребячьей глупостью взял он меня от отца с матерью, да и приворожил к себе… Приворожил, да и бросил… вон ту полюбил, разлучницу… А я ведь лучше ее была… я ведь хорошая была, румяная, кровь с молоком… От нее я извелась, злодейка… через нее этакая стала… Теперь негодна стала… Замуж меня, замуж выдать хотел, за старого… А им бы смеяться надо мной да тешиться… Вот же потешься теперь, варварка… Ох, батюшки моя, тошнехонько мне… Куда я угодила… Детушки мои милые, родимые… крохотки мои… На кого я вас покинула?… Изведетесь вы с голода и холода, по чужим людям мыкаясь… Проклянете вы меня, добром не помянете… Ох, сердце ты мое, окаянное… Ох, жизнь ты моя, горькая, распроклятая…
Параша припала к земле и рыдала со стоном. Некоторые из зрителей прослезились и молча переглядывались между собой…
– Вы бы, тетенька, прошение подали к начальству, коли вас обижают… – заметил один мещанин. – Может бы, начальство и вступилось бы за вас…
Параша ничего не отвечала на этом совет: она даже и не слыхала его… Она дошла до того состояния, когда человек весь сосредоточен в самом себе, на своих внутренних ощущениях; невольно говорит о них, невольно высказывает все, что лежит на душе, но не видит и не сознает ничего окружающего.
– К начальству? – отозвался вместо Параши другой мещанин. – К какому начальству она бросится? Барин-то у нее сам начальство… предводитель!
– Так что… разве над предводителем и нет никого большего… кто-нибудь да есть же… Губернатор, чай, больше его…
– Больше?… Так что, что больше? Он ему не подвластен…
– Нет, подвластен…
– Нет, не подвластен…
– Не спорь, не спорь… подвластен, – вмещался старик мещанин, – губернатор… как можно… Ему вся губерния подвластна… Да это дело-то не такое… не до него касающее… Это надо к архиерею подавать… Вот что… Потому это дело такое… совестное… И опять же тут грех… греховный соблазн… Значит, любовное сожительство, без закона… Вот что, мои любезные… И выходит: надо к архиерею…
– Ну так что… К архиерею, так к архиерею…
Но в это время явился заседатель в сопровождении какого-то отставного драбанта, вооруженного палочкой, который носил в городе название десятского съезжей.
– Вот возьми ее… – приказал заседатель.
Параша и не заметила их прихода.
– Вставай-ка ты… пойдем… – сказал ей десятский, трогая ее своею палочкой.
Параша подняла голову и бессмысленно посмотрела на него.
– Ну что выпучила бельма-то? Вставай! – повторил десятский. – Эка неделикатная какая… Видишь: господа дожидаются…
– Ну, возьми же ее… подними… – приказал заседатель.
– Эка почтительная какая… Еще под ручку ее принимай… – пошутил десятский, грубой рукой своей приподнимая Парашу. – Подхватите, братцы, под другую-то… – обратился он к окружающим. – Этак честнее будет.
– Ну, вот и пойдем, ровно на гулянке кавалер с дамой… Ножку, сударыня, не зашибите… – продолжал шутить десятский, крепко подхватывая Парашу под руку и приготовляясь вести ее.
– Отведи же к предводительскому письмоводителю да сдай с рук на руки… Пожалуй, и записку возьми в получении… – говорил заседатель.
– Слушаю, ваше благородие.
– Да смотри: не вырвалась бы…
– Зачем, ваше благородие, вырываться… Мы подушевно пойдем… во всей любви…
Толпа некоторое время с любопытством провожала Парашу с десятским, который продолжал издеваться на ее счет, возбуждая смех даже в тех самых, которые за минуту жалели о бедной плачущей женщине. Параша шла за десятским молча и как будто бессознательно.
У самых ворот квартиры письмоводителя она, впрочем, спросила десятского:
– Куда же меня отправят?
– А вот узнаешь, – отвечал десятский с привычной полицейской таинственностью.
Параша знала письмоводителя. В былое время, до знакомства Рыбинского с лесничихой, он даже заискивал ее расположения: бывая в усадьбе предводителя, всегда заходил к ней, свидетельствовал ей свое уважение и убедительно просил осчастливить его дом своим посещением, если Парасковье Игнатьевне как-нибудь случится быть в городе. Поэтому Параша тотчас узнала письмоводителя, как только десятский привел ее к нему. Письмоводитель, напротив, смущенный неведением о дальнейших судьбах Параши, затруднялся, как держать себя с нею, и считал благоразумным на всякой случай отделываться молчанием.
– Куда же вы меня теперь отправите, Иван Кондратьич?… – спросила Параша у письмоводителя.
– В усадьбу… – лаконически отвечал письмоводитель.
– К барину?…
– Да…
