Р.S. Вероятно, эта история сильно взволнует глупые головы наших уездных кумушек и возбудит сплетни, а потому, при случае, объясни, в чем дело, и достоверность своих слов можешь засвидетельствовать как, документом, даже этим самым письмом моим».
Рыбинский знал Ивана Михайловича и был уверен, что после этого письма он не захочет слушать никаких намеков и рассказов о происшествии на бульваре, а в случае надобности даже грудью отстоит пред клеветниками безукоризненность отношений Рыбинского к его жене.
– Да, вот еще что: вызовите ко мне Осташкова, отца, чтобы явился непременно завтра, да напишите вызов задним числом, дня четыре назад. Напишите, чтоб он явился ко мне для объяснения по жалобе на него сына его, Никанора Осташкова. Пошлите же сию минуту, чтобы завтра утром он был здесь… Ну, теперь все.
Распорядившись таким образом и почти совершенно успокоенный, Рыбинский лег спать и проспал на другой день долго. Когда он проснулся, ему доложили, что его дожидаются двое Осташковых: отец и дядя Никеши. Харлампий Никитич сам изъявил желание сопровождать брата, чтобы защитить его в случае надобности перед предводителем, а кстати представиться ему и пожаловаться на оскорбление, нанесенное ему Паленовым. Рыбинский тотчас же велел их позвать к себе. Александр Никитич думал, что предводитель на него накинется, будет бранить и требовать, чтобы он возвратил сыну хлеб; но вышло совсем напротив: Рыбинский принял его очень ласково и покровительственно.
– Но я ведь вызывал только тебя, – старик, спросил он, – зачем же ты привел брата?
– Я сам пожелал: так как я отставной офицер и здешний дворянин… и по своей болезни не имел еще возможности явиться, то почел долгом представиться… Честь имею рекомендоваться, отставной поручик Харлампий Осташков, здешнего уезда потомственный дворянин… – Харлампий Никитич расшаркался. Он не был еще вполне пьян и вследствие того мог выражаться довольно ясно.
– Очень приятно познакомиться, – отвечал Рыбинский с улыбкою. – Вы, значит, приехали сюда совсем, чтобы поселиться на родине?…
– Точно так-с… По своей болезни… И желаю служить по выборам… Окажите ваше милостивое содействие… Никешка негодяй, и он мог меня оклеветать пред вами, но я не такой… Служил честно и во всей справедливости… Не оставьте… так как ваше покровительство и рекомендация много может значить между дворянами…
– Ну, об этом мы после поговорим… – отвечал Рыбинский, смеясь в душе над поручиком, – а вот сначала: что ты мне скажешь, старик, по жалобе твоего сына: он мне жаловался, что ты отнял у него его хлеб, который он посеял?
– Точно-с, – отвечал Александр Никитич. – Да ведь земля вся моя, и вот братцова, покаместь мы живы… А Никанор ведь еще не отделен бумагой… Он только теткиной долей может владеть… Как же он без спроса, силой взял да засеял нашу землю?… Опять же вот братец пришел, а он, Никанор, не только чтобы принять дядю, но даже его выгнал из дома и чуть не прибил… Кормить его отказался… А чем же я его буду кормить?… Вот я и взял хлеб, что он без спроса посеял на братцовой земле… Рассудите великодушно, ваше превосходительство…
– Если все это так, то ты, по моему мнению, совершенно прав; а виноват кругом Никанор… Если бы он хотел отделиться, то должен был просить об этом законным порядком: тогда бы ему и выделили узаконенную часть из всей родовой земли… А это, значит, он самоуправствовал, насильно присвоил… Каков, однако!.. Я никак не ожидал, что он такой буян…
– Буян-с, – подтвердил Харлампий Никитич, – большой буян… А все оттого, что не знает дисциплины, не учен… Его бы в военную службу, под ружье… Там бы выдержали…
– А больше оттого, – прибавил Александр Никитич, – что его вот господа побаловывают, принимают да жалуют: вот он и забрал себе в голову, что он все может делать… И отца ни во что не ставит, и знать не хочет… Сами изволите рассудить, ваше превосходительство: неужто бы я захотел обидеть, кабы видел от него почтение, кабы он был сын почтительный… А то он вот обнадеялся – и знать меня не хочет… Чуть что вздумает: я, говорит, на тебя жаловаться пойду к предводителю… Ну, поди, я говорю: я ни в чем не виноват, так и господин предводитель не захочет даром обидеть меня, бедного человека… Вот и в этом деле… Видно, вас-то не получил, что ли, дома в те поры, али уж так, что, мол, к вам надумал после идти, нажаловался господину Паленову… Ну, приехали они, покричали там на меня… Да что же?… Коли я ни в чем не виноват, так что же может мне господин Паленов сделать, хоть они и богатые люди, а я бедный человек… Коли я прав, так должен в своем стоять… Ну, покричали, постращали, да ведь что же они могли со мной сделать?… Опять же, ведь и господин Паленов хоть и богатый дворянин, да ведь не предводители же они: власти надо мной не имеют…
– Так уж Паленов и к вам приезжал?
– Как же-с… приезжали…
– И говоришь: кричал на тебя, стращал?
– Как же… И, Господи, какие были и угрозы, и крики… В Сибирь даже, что ли, стращали сослать нас с братцем… А братца так даже обидели… побили.
– Как побили?
