– Да чего тут, батюшка, считаться-то: положите тут сдачу-то, я ужо возьму… Что считаться: себе не возьмете, а которые деньги извели, тех уж не воротишь… Положи, батюшка, тут: больно уж мне не слободно… Народец-то наш божеский… Гости в доме, а их никого не сыщешь: ворочайся одна… Согрешила я, грешная!.. Уж такая воля дана, такая воля… ни на что не похоже!.. Совсем распустили дворню… Только от греха отходишь, что не жалуешься барину… Подь, батюшка, к гостям…
«Ну, значит, нечего про Василья и говорить, что двугривенный дал…» – подумал Никеша.
При входе в залу Осташков был встречен общими восклицаниями хозяина и его гостей.
– Ну что, Осташков, всего ли ты нам накупил? – спрашивал Комков.
– Все искупил, Яков Петрович, что приказано.
– Ну, вот, братец, молодец! Спасибо!..
– А много ли украл, Осташков? – спросил Тарханов. – Признайся…
– Меня не с тем посылали! – отвечал Осташков, обидевшись. – Вы бы меня изволили сосчитать, Яков Петрович…
– Сосчитать!.. Ну, брат Осташков, это не по моей части! – отвечал Комков со смехом. – У меня и экономка такая заведена нарочно, чтобы счета не знала…
– Одначе за чем же обижать, Яков Петрович, я этого не желаю…
– А, каков, господа, Осташков, – заметил Рыбинский, – как он стал поговаривать… Каков!
– А вы знаете, мосье Осташков, как должен поступить дворянин, если его назовет в лицо вором другой дворянин?…
– Бедного человека можно завсегда обидеть! – уклончиво отвечал Никеша.
– Нет! Бедный дворянин должен еще более дорожить своею честью, и, если ему нанесли обиду, он должен ее смыть кровью своего обидчика. И так вы, как дворянин, обязаны вызвать Тарханова на дуэль, то есть: или драться с ним на саблях, шпагах, или стреляться; в противном случае мы имеем право верить Тарханову и считать вас вором… А в таком случае вы не можете быть в нашем обществе…
– Божусь истинным Богом, я ни копеечкой не попользовался и сдачу Марфе Ивановне отдал: извольте хоть обыскать меня… Это точно, что Василий… – оправдывался Никеша, но Тарханов прервал его.
– Господа, – сказал он, – я снова и торжественно объявляю, что Осташков украл несколько копеек из денег Комкова и в доказательство своих слов готов принять вызов Осташкова, готов драться с ним на смерть и на чем угодно…
– Слышите, мосье Осташков: вы должны стреляться с Тархановым на расстоянии пяти шагов: то есть сначала выстрелит в вас Тарханов из пистолета… или из ружья, все равно: пистолетов, я думаю, не отыщешь у Комкова… А потом, если Тарханов промахнется и не убьет вас, тогда вы в него выстрелите и убьете его…
– Я на смертоубивство не согласен, а извольте сосчитать меня; и если я виноват хоть в копейке, прикажите меня наказать, как угодно…
– Как вам не стыдно, мосье Осташков! Потомок древнего знаменитого рода бояр и, вероятно, князей Осташковых, такой трус. Нет, вы обязаны стреляться с Тархановым, иначе не захочем вас знать; никто из нас не пустит вас в дом… Эй, человек, можно, братец, достать здесь два ружья?
– Очень можно-с! – отвечал лакей.
– Ну, поди принеси два ружья, пороху и две пули… Мы здесь зарядим.
– Как угодно, я на это не пойду, чтобы в человека стрелять… Это я сказываю, что Василий, ихний, Якова Петровича человек, выпросил у меня двугривенный, это я виноват – дал ему, а больше я ни в одной копейке не покаюсь. Денежка… какова денежка… и той не покорыствовался…
– В этом никто не сомневается, но вы оклеветаны, оскорблены… накажите клеветника, убейте его и кровью омойте обиду… Если бы вы в самом деле были вор, я и говорить бы не стал с вами; но так как вас обидели, оскорбили, – вы должны отмстить за себя… омыть свою честь…
– Я лучше согласен на себе перенести: я человек бедный… Бедного человека можно обидеть…
– Стыдитесь, мосье Осташков!.. Вспомните, что ваши предки были стрельцы… а вы боитесь стреляться!.. Фи!.. Вы не достойны быть между нами; мы исключим, изгоним вас…
В это время воротился слуга и принес ружья.
– Господа, я объявляю себя секундантом Осташкова; кто со стороны Тарханова?
– Я, – отвечал Рыбинский.
И они стали заряжать ружья.
Никеша думал сначала, что над ним шутят, но когда увидел, что ружья стали заряжать, – он испугался и побледнел… В страхе он не заметил, что пули не были положены в ружья, а ловко спрятаны секундантами.
– Ну, господа, готово! – сказал Неводов, вставая. – Где вы будете стреляться: здесь, в комнатах, или на улице?
– Я думаю лучше здесь, а то много будет посторонних зрителей.
– Ну, в таком случае длина этой комнаты пусть будет расстояние между вами… Господин Тарханов, не угодно ли вам занимать свое место…
Тарханов взял ружье и стал у стены…
– Ну, Осташков, становись и стреляй, если ты не вор и не трус! – сказал он.
Но Никеша не брал в руки ружья, которое подавал ему Неводов, и не двигался с места, бледный, перепуганный.
– Ну, Осташков, что же вы?… Или стреляйтесь, или вы трус и вор и будете с бесчестьем изгнаны из нашего общества… И я скажу вашей теще, вашей тетеньке, разглашу по всему уезду, что вы вор и негодяй, которого не следует пускать ни в один порядочный дом… Становитесь же и стреляйте, если не хотите этого сраму…
