– Помилуйте… как же я могу?… Я не желаю этого… это смертоубийство… За что же-с?… Я ни в чем не виноват… Извольте сосчитать… Чем я так несчастен?… – лепетал растерявшийся Никеша.
– Отойдите, Неводов… Все равно – я стреляю… Если останется жив, он может в меня выстрелить… – сказал Тарханов и стал медленно прицеливаться в Никешу.
Смертная бледность разлилась по лицу Никеши, когда он увидел наведенное на него ружейное дуло; он задрожал всем телом, ноги его подогнулись, и он упал на колени.
– Простите, не погубите… Батюшки… Что это… Чем я провинился… – кричал он жалобно и со слезами…
– Будет бы уж… Что его мучить!.. – проговорил молчаливый Топорков. – Долго ли до беды…
Но Тарханов спустил курок, выстрел грянул, Никеша страшно закричал и повалился на пол… Комната наполнилась дымом… Взрослые шалуны весело хохотали; но Никеша лежал неподвижно и безмолвно.
– Ну, полно, вставай, трус: ведь еще не совсем убит, жив… – говорил Тарханов, подходя и толкая Никешу в бок; но тот не шевелился.
Велели его поднять: он был без чувств.
– Вот, я говорил, что до беды! – заметил Топорков.
– Ничего, опомнится, – возразил Тарханов, – окатите его хорошенько! – приказал он слугам.
Никешу вынесли. Несколько ведер воды едва могли возвратить его к сознанию; но бедняк чувствовал себя нездоровым. Слуги подсмеивались над его страхом и объясняли, что господа ведь только хотели
Несколько оправившись, Никеша вышел к своим мучителям с непременным намерением проситься домой. Господа играли в карты, игра шла горячая, а потому на него мало обратили внимания; только вскользь заметили, что он трус, и велели выпить водки, вскользь же поострился и Неводов, внушая Никеше, что трусость есть величайший порок, а тем более в потомке знаменитых предков, и что с ним нарочно была давеча сыграна эта шутка, чтобы приучить его к мужеству и показать, как дворянин должен держать себя, если его обидят… Никеша болезненно улыбался и, выбравши минутку, намекнул Комкову, что ему бы пора домой…
– И-и, брат, нет, и не думай; я тебя раньше недели не отпущу… – отвечал Комков.
– Да надо бы домой-то… Яков Петрович…
– Пустяки, тебе нечего дома делать…
– Как, батюшка, нечего: тоже мной дом держится… Я один мужчина-то в дому; без меня, чай, все стадо…
– Полно врать: и без тебя обойдутся…
– Ведь, вот уж я целую неделю уехал из дому-то: я думаю, сомневаются обо мне…
– Да что им об тебе сомневаться: как бы ты был болен, я бы тебя отправил домой; а теперь, слава Богу, ничего… И сомневаться нечего… Пустяки, братец, пустяки… Хочешь – поди, пожалуй, пешком…
– Батюшка, я бы и пешком пошел, да и дороги-то не знаю отсюда: тоже ведь верст на пятьдесят от дома-то заехал…
– Ну а лошади не дам теперь… Еще погости…
– Полно, Осташков, что тебе дома делать, – вмешался Тарханов, – на-ка вот тебе синенькую, на твое счастье сейчас большую карту взял.
И Тарханов подал Никеше ассигнацию: он был в большом выигрыше, Рыбинский напротив проигрывал.
– Ставлю и я на счастье остатки, – сказал последний. – Какой ты король? Бубновый! Ва-банк!..
Рыбинский взял карту.
– Браво, Осташа! На вот тебе! – И двадцатипятирублевая ассигнация, брошенная Рыбинским, упала в руки Никеши. Глаза его загорелись и повеселели: он с чувством поцеловал Рыбинского в плечики.
С этой карты счастье изменило Тарханову: он начал проигрывать и спустил все деньги.
– Дай-ка, Осташков, мою синюю, – сказал он ему, – не отыграюсь ли на нее… Ворочу проигрыш, дам десять рублей.
Но через минуту и этой синенькой не стало.
– Черт тебя дери: лежал бы ты лучше там без памяти! – с сердцем сказал Тарханов. – Дай мне взаймы: что тебе дал Рыбинский?…
Никеша замялся.
– Ну, что ты?… Не отдам, что ли? Отыграюсь – вдвое получишь.
Никеша не смел возражать и подал деньги дрожащими руками: и беленькая бумажка, как сон, как радостное видение, мелькнула в глазах Никеши.
– Ну, нечего делать! Считай за мной! – сказал Тарханов.
Слезы застилали глаза опечаленного бедняка.
– Что же вы его обобрали?… – заметил Топорков.
– Что за обобрал… Отдам после: не пропадет за мной…
– Обобрал!.. Что за выражения, Топорков… Плюхи тебе захотелось, что ли?…
– Плюхи?!. Я сам в долгу не останусь… Я не беру взаймы без отдачи!.. – отвечал Топорков, насупясь и смотря в землю.
– Что-о? – грозно спросил Тарханов, подступая к Топоркову.
– Что это, господа, не по-дружески, – вмешался Комков, – ссору, что ли, затевать…
– Ну, ну, господа: что за вздор! – сказал Рыбинский. – На вот тебе, возьми! – прибавил он, бросая Никеше двадцать пять рублей.
– Это что еще? Что за благодеяния? Я сам отдам… Не бери, Осташков… – горячился Тарханов.
– Ну, ну, Тарханов!.. Без шума!.. Я от себя даю!.. Не за вас!..
– Да что это такое за повелительный тон. Ну! Ну!.. Я сам такой же дворянин, как и вы!..
– Может быть!.. Только советую со мной не связываться!.. – спокойно отвечал Рыбинский, выразительно смотря на Тарханова, и двумя пальцами согнул золотой, который в это время ставил на карту.
