– Обидеть себя я никому не позволю: мне все равно, кто бы то ни был… Мне никто не смей говорить дерзостей… Как он смел сказать, что я обираю Осташкова! – говорил Тарханов, отходя от карточного стола, но ему уже никто не возражал, как будто не слыхали его последних слов.
Тарханов, видимо, боялся Рыбинского и говорил только для того, чтобы отступить с меньшим стыдом. Несколько времени он молча и сердито походил по комнате, потом с мрачным лицом подошел опять к играющим, а через час принимал участие в общем разговоре, как ни в чем не бывало. Никеша не отходил от Рыбинского и беспрестанно ощупывал карман, в котором лежали деньги.
Азартность игроков постепенно возрастала: вскоре уже не двадцати пяти рублевые ассигнации, по целые сотни и тысячи рублей ставились на карту и переходили из рук в руки. Самыми упорными и горячими противниками оставались Рыбинский и Неводов. Последний часто выходил из себя, не умел скрывать радости, когда выигрывал, и досады при проигрыше; Рыбинский спокойно удваивал, утраивал и без того уже крупные куши, равнодушно подвигал к себе деньги, когда выигрывал, оставался совершенно хладнокровен и спокоен, когда торжествовал противник. Никеша с трепетом, с невольным замиранием сердца смотрел на огромные, невиданные им дотоле, кучи денег; иногда у него захватывало дух в ожидании, на чью сторону упадет карта; с крайним удивлением видел спокойствие Рыбинского, с полным искренним сочувствием разделял тревожные душевные движения Неводова. Впрочем, надобно правду сказать, его более всего привлекала к карточному столу надежда получить что-нибудь от играющих; но напрасно он сидел два дня и две ночи около игроков, следя за каждым их движением: его как будто забыли; пробовал было он и предлагать поставить карточку на его счастье, но и это не удалось: Неводов послушался было его, проиграл и с сердцем прогнал прочь Никешу.
Гости прожили у Комкова три дня и во все это время непрерывно продолжалась горячая игра; на четвертый день начали разъезжаться. Никеша просил было, чтобы кто-нибудь взял его с собой, чтобы отправить домой, но Комков решительно объявил, что он должен погостить у него еще несколько дней. Никеша попробовал было возражать на это требование, но его не хотели слушать – и он остался.
Пять дней держал его Комков у себя. Оставшись с глаза на глаз, сначала они беседовали несколько часов, но скоро предметы для разговора истощились – и собеседники проводили время молча. Комков лежал на диване, поворачиваясь с боку на бок, покряхтывая и потягиваясь; а Никеша сидел около него на стуле, смотря во все глаза на хозяина и ожидая, не может ли чем-нибудь услужить ему.
День проходил таким образом: проснувшись поутру, Комков тотчас же пил чай, лежа в постели, неумытый. Эта операция продолжалась очень долго, так что Никеша успевал в продолжении ее вычистить и снова набить от 10 до 15 трубок табаку, которые Яков Петрович и выкуривал одну за другою. Затем он умывался и требовал завтрака. Завтрак обыкновенно состоял из нескольких блюд, – жирных, масляных, сытных, – так что вполне мог бы заменить обед. Комков ел много и аппетитно; Никеша, у которого аппетит был тоже исправный, сначала церемонился есть много, но когда Комков растолковал ему, что тот, кто мало ест у него в гостях, оскорбляет его, а, напротив, тот, кто ест много, делает ему особенное удовольствие и даже отчасти одолжение, возбуждая его собственный аппетит, – тогда Никеша перестал стесняться и кушал вдоволь.
Плотно позавтракавши, закуривши трубку и снова растянувшись на диване, Комков обыкновенно предлагал такой вопрос:
– Ну, что же мы теперь будем делать, Осташков?
– Что вам угодно, батюшка Яков Петрович… – отвечал тот. – Да уж нельзя ли бы меня домой отправить?…
– И, нет, нет, братец, вздор!.. Не пущу…
– Право, пора бы, благодетель: домашние-то, чай, беспокоятся очень…
– Ну, приедешь, так успокоятся…
– Да и дело-то, чай, там все стало…
– Ну, какое у тебя там дело… Перестань врать… Что, разве тебе у меня нехорошо, что ли?
– Как это можно, батюшка Яков Петрович… Могу ли я только это себе в голову взять… Не то что нехорошо, а ровно в Царствии Небесном…
– Ну, так что тебе… и погости еще, оставайся…
И Никеша оставался охотно, приговаривая только, приличия ради:
– Вас-то бы как не обеспокоить, благодетель…
