– Вот еще другого ведет: какого-то старого пса… Подходи…
– Никанор, ты что разбойничаешь? – кричал Александр Никитич. – Ты что, мерзавец, разбойничаешь?
– Да на что же вы, батюшка, сено-то мое скосили?…
– Да разве твое, разве у тебя есть что твое, разве не на моей ты земле живешь?… Захочу дам, не захочу и из дома-то вон выгоню… Ах ты… Сейчас свали назад сено…
Никанор стоял в нерешимости…
– Вези, барин, что его слушать-то… старого хрыча… – говорил Фома.
Тут вступились было женщины с обычным своим криком и визгом. Но Александр Никитич не обращал на них никакого внимания.
– Никешка, тебе говорят: свали, – кричал старик.
– Вези, барин! – настаивал Фома и взял лошадь под уздцы.
– Никешка, не послушаешься – прокляну, и не будет тебе моего благословения ни в сей век, ни в будущий и во веки веков.
– Отступись, плюнь, – шепнула Никеше Наталья Никитична. – Против родителя, видно, не пойдешь… Отступись: им в прок не пойдет… За обидимых Бог накажет…
– Ну, так сваливайте! – проговорил, смутившись, Никеша.
– Что? Сваливать?… – отозвался Фома. – Не дам сваливать: вези домой.
– А ты, молодец, не буянь: я еще пойду в деревню да попрошу, чтобы тебе руки скрутили да в суд представили; чтобы ты не буянил, не дрался бы…
– Пожалуй, представляй: я господский человек, за меня мой господин ответит… Ну нечего, барин, пустого-то разговаривать: вези сено домой, благо воз навили…
– Нету, Фома Мосеич, надо, видно, свалить: родитель приказывают…
– Так сваливать будешь?…
– Надо свалить.
– Так тьфу тебе… чертово урево… Из-за чего же я хлопотал-то… А еще барин прозываешься… – И плюнув чуть не в лицо несчастному Никеше, Фома пошел прочь, с самым недовольным видом, и, отойдя несколько десятков сажен, лег на земле на самом солнечном припеке. – Наскочил бы ты на меня еще: я бы те дал… – бормотал он, злобно посматривая в ту сторону, где остались его враги и союзники…
Когда Фома ушел и в то время, пока сваливали воз с сеном, Александр Никитич продолжал бранить Никешу. Тот ничего не возражал, но Катерина и Наталья Никитична отбранивались.
– Да ну, что еще лаешься, – сказала наконец Наталья Никитична, когда телега была совершенно опростана. – Вот твое сено, возьми его, подавись… Разве и тебе Бог попустит, что обижаешь сына с внучатами? Не попустит небось… Экой отец!.. – И уныло, с поникшею головою, на пустой телеге поехал Никеша обратно к дому, сопровождаемый смехом Ивана и бранью и угрозами отца.
– А ты не убивайся, Никешенька: пущай, Бог с ним, родительская воля… А с твоего добра он не разживется… А ты работай-ка по-прежнему, да встань на прежнюю ступень, так и будет у тебя всего много и без отцовского.
– Ну, у вас только и есть, что работай, а много ли сами-то без меня работаете… Как бы я-то не промышлял, так немного бы нажила… – бормотал про себя Никеша.
Они поравнялись с Фомой.
– Ну что, барин, все для тебя сделал: сам не умел получать, на себя и пеняй… А новую рубашку ты мне предоставь, хошь с себя сними…
– Пойдемте.
– Куда?… Завтракать что ль?
– Нет еще, завтракать-то рано, а надо косить приниматься…
Фома свистнул.
– Нет, барин, шалишь: косить-то уж я не пойду, сыти… Нет, вон у меня скулы-то какие… За водкой пошли, так-так, выпить можно…
– Теперя не время… А надо косить: скоро роса поднимется, тогда на косу не пойдет…
– Я тебе сена-то было много накосил, да сам из рук выпустил, так наплевать тебе… Вот рубаху-то новую подай…
– Ну пойдемте.
– Да куда я пойду… пошел к черту…
– Да что это, батька, – вступилась Наталья Никитична, – тебя, чай, господин-то не на боку лежать прислал сюда, а помочь покосить…
– Я вам и то помогал от всей души, а вы вон и завтракать-то не даете… С голодным-то брюхом плоха работа…
– Да дай, батька, управиться-то: всякое тебе угощение предоставим, а теперь какой еще завтрак: хлебца, коли хошь, вынесем… Вот и поешь…
– Спасибо… Ешь сама…
– Так как же это, друг любезный, ведь не станешь работать, так и господину твоему так и Никанорушка скажет, пожалуется, что ты господского приказа не исполнил…
– Да ну, отступись: подавай косу… Я те накошу, чертовка этакая… Я те уважу!.. – бормотал он… – Неси косу… Вишь ты: жаловаться хочешь… Много вашей братьи нищеплетов: на каждого не накосишься…
Принесли Фоме косу и он стал рядом с Никешей.
– Ну, смотри же, барин, поспевай, – сказал он и быстро замахал косою, но косил так неровно и с такими пропусками, что Никеша решился заметить ему.
– Ну как же еще косить: вишь, на вас ничем не потрафишь… Глаже, что ли, косить?…
И Фома так размахнулся косою, что она до половины вошла в землю – и переломилась.
Обе женщины вскрикнули и чуть не заплакали от огорчения и досады. Никеша тоже рассердился и огорчился.
– Что же вы это делаете… Это вы напрасно… Это, братец, нехорошо… Что вы даром только добро мое – косу изгубили, а работы от вас нет… Это я барину на вас жалобу должен произнести…
