Подобные ссоры бывали нередко. Семейная вражда возрастала с каждым годом и перешла в какую-то тупую ненависть… Первоначальный источник этой вражды была зависть. И хотя в настоящее время дела Никеши были вовсе не в таком блестящем состоянии, чтобы возбуждать это чувство, но, однажды зародившись, оно во всем находило пищу. Завидовали и тому, что Никеша знаком с господами; завидовали, когда видели на нем какой-нибудь, невиданный дотоле, поношенный сюртук, бекеш с истертым воротником, полуизорванный бархатный картуз; возмущались, когда на Катерине появилось новое платье; досадовали, что все это доставалось Никеше даром, думали, что он много получает денег, и когда видели в чем-нибудь недостатки – только радовались… А между тем семья Никеши действительно терпела такие недостатки, каких прежде, в былое время, когда Никеша не имел благодетелей, оно не испытывало. Никеша, а за ним и его семья мало-по-малу привыкли располагать свою жизнь в расчете на помощь благодетелей. В этом расчете Никеша часто оставлял свое хозяйство для разъездов по помещикам; но эти поездки уже не приносили прежних выгод: благодетели перестали быть щедрыми, они присмотрелись к Никеше; в их глазах он не был более интересным шутом, но стал просто скучным попрошайкой. И действительно: Осташков, видя, что господа уже не забавляются на счет него так часто, как прежде, а не забавляясь, забывают его и не награждают, обратился к простейшему средству возбуждать щедрость благодетелей: к простому выпрашиванию. Но это средство оказалось весьма неудобным, по крайней мере мало прибыльным. Никеше давали иногда поношенный сюртук, давали четверик или два ржи, но денег уже он не привозил домой по-прежнему. Между тем, со времени первого его выезда в свет, семья его увеличилась: у него было уже пять человек детей, нужды стало больше, а хозяйство, часто оставляемое хозяином, шло хуже и меньше приносило выгод, между тем и Никеша вышел совершенно из-под власти Натальи Никитичны, обленился, почти совсем бросил работу около дома, сваливши всю ее на жену, и уезжал из дома часто только для того, чтобы ничего не делать, есть и пить сладко. С горем видела эту неожиданную перемену Прасковья Федоровна и, сговорясь с Натальей Никитичной, напускалась иногда на зятя, упрекая его, что он не заботится о доме и только даром шляется, свалил всю работу на жену, точно на наемную работницу, а сам живет барином, да еще взыскивает, как что не так, да претензии свои показывает. Но уже Никеша был не прежний: он считал уже себя главным хозяином в доме и полным господином своей воли, и на упреки старух отвечал иногда такой бранью, что те только отплевываюсь да уши затыкали. В хорошем расположении духа, или при сильных доводах, когда, например, Прасковья Федоровна указывала на то, что беременная Катерина сама должна дрова рубить и в избу их таскать, что сама она и воду носит, и скотину кормит, и, со слезами на глазах показывая на дочь, говорила бывало:
– Посмотри-тка на Катерину-то: такая ли она стала, какая была, какую ты взял ее от меня. Смотрй-тка, хороша ли стала: высохла да позеленела.
Тогда Никеша в оправдание свое приводил такие резоны, против которых и сама Прасковья Федоровна не находилась, что возражать:
– Так что же мне всю знать свою покинуть, что ли? – говорил он. – Не ездить к господам-то, чтобы и совсем меня позабыли. И теперь-то они уж скупы стали, а тогда и вовсе оставят… После к ним и не подступишься… А вот дети подрастают, Николая-то надо, чай, в учебу отдавать: сама говорила… А кто их станет у меня учить-то, да в ученье-то содержать, как господа-то от нас отступятся?… Что мне детей-то темными людьми, что ли, покинуть, как сам век живу темным человеком?… А как я их обучу без господской помощи? А сам не стану к господам ездить, так они, что ли, станут ходить за мной?… Дожидайся… станут…
– Кто тебе про то говорит… А надо бы и об жене-то подумать…
– Так что же мне делать-то?… Работницу, что ли, из-за нее нанять? Так не от наших капиталов.
Не знала, что отвечать на это Прасковья Федоровна, и дело тем и кончалось, а Никеша опять продолжал свои разъезды.
На следующее утро после описанной ссоры, еще до солнца, Иван вышел с косою на гумно и начал косить на половине Никеши. Наталья Никитична первая это увидела и пришла в сильнейшее негодование.
– Что ты делаешь, обидчик! – закричала она на племянника.
– А что? – отвечал Иван, нахально усмехаясь.
– Да как что? На что ты нашу-то половину косишь?
– А на то и кошу, что ваши ребятишки все гумно у меня перемяли… Так мне из-за ваших пострелят без сена, что ли, оставаться?…
– Батюшки! Что они с нами, душегубцы, хотят делать! Разорить они нас хотят… Катерина, Катерина, поди, матка, посмотри, что батюшка-то с братцом еще выдумали…
