– Вот, жаловаться… Да где сено-то: убрано с гумна-то али нет еще?…
– Нет еще, на гумне, только на свою половину перевезли…
– Ну так что: возьми навей и свое и ихнее сено-то на телегу, да и перевези к себе… Вот и шабаш!.. А то еще жаловаться… Они у тебя скосили, а ты у них возьми кошеное – вот и важно будет… И дело без хлопот…
– Да ведь не дадут: поди-ка я ведь вон какой, а брат-от без мала не выше ли тебя – убьет меня и живого места не оставит…
– А я-то на что: обещай полштофа водки, так я те помогу… Какой бы ни на есть твой брат, еще померяемся… Глянь-ка: вот лапа-то… хошь ли: давай полштофа – все дело оправлю… как следует сделаем…
– А что и есть, Никанор Александрыч, – вмешалась Катерина, – он добрый человек, дело тебе советует… Что и есть: не чужое возьмем, свое… По крайности, пусть не смеяться же им над нами…
– Полноте-ка, поножовщина у вас только выйдет, – возразила Наталья Никитична.
– В-вот… поножовщина! – отвечал Фома… – Моги-ка он меня тронуть только… Полно, барин, ничего не будет, я тебе говорю: обещай только полштофа – будешь с сеном.
– Не думай, Никанор Александрыч, поезжай; ничего не бойся и есть: свое возьмешь, не чужое.
– Ладно… Выставлю полштофа: поедем… Бабы, выносите грабли…
– Вот люблю!.. Только ты смотряй: не надуй…
– Вот тебе на…
– То-то… зяпрягай же опять лошадь-то в телегу, да и поедем! – говорил Фома, проворно слезая с телеги. – Дай я те помогу. Я этак люблю…
– Как?
– А силодором-то сделать что-нибудь…
– А-а?!
– О, смерть моя… Никому не уступлю, коли на то пойдет… Кабы, кажись, мне не во дворе жить, а в разбойники бы идти, что вот дядя Никон у нас в сказках рассказывает… беда бы какой был… Тотчас бы в атаманы посадили… Теперь вот, когда во дворе драча какая али кондра выйдет, я уж тут завсегда первый… Так руки и зудятся… Уж коли что на озорство взять, так меня кашей не корми – кликни только…
– О?!.
– Пра!.. Я из этого сердцем такой вышел… Ну, готово, поедем… Где хозяйка-то?… Здесь?… Ну ладно… Поедем-те…
Когда Никанор, в сопровождении своей партии, вооруженной граблями, въехал на гумно, Иван уже был там и докашивал лоскуток луговины. Увидя приближающегося брата, он перестал косить и смотрел, что будет делать Никеша.
– Что вы тут делаете? – закричал он, когда увидел, что телега остановилась у первой копны сена и ее начали укладывать на телегу.
– Это брат-то твой? – спросил Фома.
– Да…
– Ну, парень, эких-то видали…
– Да что вы и сам деле! – повторил Иван подходя к брату. – Ты, Никанор, что хочешь делать?…
– Сено забрать… – нетвердо отвечал Никеша.
– Да это разве твое… Это я накосил… Не трожь…
– Ну и ладно что припас… И на том спасибо, что накосил, а мы увезем… – отозвался Фома…
– А ты что за человек?…
– А я такой человек! Вишь какой: не глиняный, а жиляной да костяной… – отвечал Фома; и с этими словами поднял и бросил на телегу огромную охапку сена.
– Да вы что же, с озорством, что ли, приехали?… Не трожь, говорят… Это сено мое…
Тут женщины заговорили было обе в один голос, но Фома остановил их: а вы, знай, подгребай… Что вам тут разговаривать!.. – сказал он им…
– Ну, коли твое, так бери! – обратился он к Ивану. – А либо нам не давай, а мы вот знаем, что свое, так и берем…
– Да ты это и сам деле? – говорил Иван, разгорячаясь и подступая к Фоме.
– А ты что? – отвечал Фома и остановился, подпершись в бока…
– Не трожь, говорят, Никанор, а то не честью прогоню.
– Ну, подступись… – отвечал Фома, не переменяя позы.
– Да ты что на глотку-то лезешь… Я ведь и кол возьму…
– Возьми, чем мне ходить: на твоей же спине будет…
– Ох ты!.. – вскрикнул Иван и с поднятым кулаком бросился на Фому.
– Ох ты!.. – вскрикнул Фома и также с поднятым кулаком бросился навстречу Ивану.
Они налетели друг на друга. Женщины завизжали, но противники не ударили друг друга, а схватили один другого за ворот, и в то же мгновение на обоих затрещали рубашки, разорванные через всю грудь. Противники после того оставались несколько секунд неподвижными, злобно осматривая один другого.
– Ну, катай! – сказал наконец Фома, откидывая в сторону кулак… И две тяжеловесные зуботычины огласили утренний воздух.
Женщины опять завизжали. Фома размахнулся было, чтобы повторить удар, но Иван вдруг обратился в бегство, потому ли, что почувствовал кровь во рту, или увидел, что противник ему не по силам, или испугался нового нападения со стороны Никанора, который, впрочем, бросился к дерущимся с тем, чтобы разнять их, боясь кровопролития.
– Что, сдрейфил?… Наутек? – кричал вслед ему Фома, отирая щеку, на которой выступило багровое пятно… – Я бы те дал… Что бежишь да плюешь, али зубы ронишь?… Многих ли нет… Ну что? Говорил, что сено будет наше, – обратился он к Никеше. Ну, навивайте же проворней… А ты мне, барин, рубаху дай другую… – И Фома преспокойно разлегся на лугу, на том самом месте, где стоял… Нет еще, жидки костя ему барахтаться со мной: я этаких-то четверых уберу…
Между тем воз был навит, но в ту самую минуту, как его утягивала веревкой, чтобы везти, на гумно поспешно пришел, в сопровождении Ивана, сам Александр Никитич. Фома, увидя их, тотчас поднялся на ноги.
