Катерина выбежала на зов Натальи Никитичны, увидала, в чем дело, также пришла в ужас и негодование, закричала и завопила; но Иван, не обращая на нее никакого внимания, продолжал подкашивать густую траву. Надрывалось сердце бедных женщин от обиды и сожаления об отнимаемой собственности, но нечем было помочь горю, не к кому обратиться с жалобой: хозяина не было дома.
– Где этот Никанор Александрыч! – говорили женщины, заливаясь слезами. – Погоди, злодей, погоди, вот он приедет!
– А что он мне сделает, ваш-то дуралей Александрыч! Больно я его боюсь… Захотим, так и ничего не дадим: еще чем батюшка благословит, тем и владеть будет…
Заливаясь горькими слезами, бедные женщины отступились до времени от обидчика и ушли в избу тужить о своем горе.
Около полуден приехал и Никеша, в сопровождений молодого, высокого, коренастого парня с красным лицом и рыжими волосами. Это был работник Фома, данный Никеше благодетелем на помочь к сенокосу. Никеша правил лошадью, лепясь на передке, а сзади его, раскинувшись во всю телегу и оборотя лицо к солнцу, лежал Фома и спал крепким сном.
Лишь только Никеша остановился у ворот своего дома, к нему выскочили нетерпеливо его ожидавшие жена и тетка.
– Где ты был, где пропадал? – заговорили они в один голос.
– Где был? Известно, где был… Не на печи около вас сидел… Вот работника промыслил на сенокос. Спасибо, благодетель Яков Петрович пожаловал… – отвечал Никеша. – Эй, Фома Мосеич… а Фома Мосеич… – продолжал он, обращаясь к парню, лежавшему в телеге.
– М-м… – промычал Фома.
– Вставайте…
– Пошел к черту… – отвечал Фома, отмахиваясь.
– Хорошего работничка привез!.. – проговорила жена. – Да что косить-то будешь?… Без тебя уж все давно убрали… К пусту месту приехал…
– Кто убрал?…
– Посмотри на гумне-то: много ли осталось травы-то; всю батюшка-то с братцом про себя выкосили…
– Как так? – спросил Никеша с испугом и изумлением.
– Да так: ты вот гулял да работника искал к пусту месту, а они без тебя взяли, да и скосили… Да и нас-то изругали, иссрамили всяким гадом и ребятишек-то искалечили…
– Да что за напасть! Как гумно скосили!.. – повторял Никеша, как бы в остолбенении. – Покажь-ка…
– Поди посмотри, батюшка: таково ли тебе будет сладко, как нам… Поди, порадуйся… – повторила жена и тетка, следуя за Ннкешей, который крупными шагами шел на гумно.
– Ах!.. – вскричал только Никеша, увидя подкошенное пространство, и развел обеими руками.
– Да и в лугах-то всю траву-то испродали, Никанор Александрыч: Алешкинские мужики уж и выкосили и увезли… Нам половины супротив летошного-то не оставили… Вот ведь что сделали…
– Ах! – повторил опять Никеша, стоя на одном месте неподвижно и разводя руками.
– Да как срамились-то, Никанор Алсксанрыч: какого только гаду не прибрали… Ведь срамота-то какая… Да ведь Ванюшка-то чуть не избил и нас-то…
– Ах!.. – повторил Никеша. – Что ты станешь делать…
– Как что делать… – отозвалась Наталья Никитична… – Неужели им так и позволено разбойничать… Ведь, чай, суд можно найти… Чай, не бессудные… Производителю пожаловаться можно… Неужто уж так в обиду и дадут…
– Вестимо, надо пожаловаться… И вправду они здесь над нами того и смотри убийство сделают… Вот только того и жди… Поди-ка Ванюшка-то вчера, так с кулаками и наскакивает…
– Пожалуюся предводителю, беспременно пожалуюсь… – говорил Никеша и опять размахнул руками и произнес отчаянным голосом: – Ах ты Боже мой!..
– Пожалуйся, батюшка, Никанор Александрыч, – говорила Катерина, хныкая… – Что уж это на что похоже… Совсем житья нет, совсем заели…
– Пожалуюсь, беспременно пожалуюсь… Вот в Петров день предводитель велел к себе приезжать на праздник… Вот поеду и пожалуюсь…
– Ну, опять уедешь, опять на неделю дом покинешь…
– Так не стану ездить, кто же в нас вступится-то.
– Что не дело-то говоришь… – прикрикнул Никеша. – Теперь нече делать: пойдемте, отложить лошадь-то да приниматься косить, что осталось… Ах… Ма!..
– Хошь бы ты пошел да хошь бы теперь посрамился со своим-то братцем, – говорила Катерина, идя назад к избе, вслед за мужем… – Хошь бы поругался-то… Ну что за напасть, ведь совсем прохода от него никому нет: вчера… ну, избил ребятишек, так избил… всех извертел…
Никеша ни слова не отвечал. Он подошел к телеге своей, где все еще спал Фома Моисеич, и начал снова будить его…
– Ну что же, вставай Фома Моисеич, – говорил он… – Ведь уж давно приехали… Вставайте…
Фома, после долгих потягиваний, наконец открыл свои заспанные глаза и сел в телеге.
– Ай, парень, на солнышке-то больно сладко спится… – проговорил он, зевая и потягиваясь… – Ну, что, барин, теперь чаем, что ли, станешь угощать али водкой?…
– Полно-ка, Фома Моисеич, пожалей-ка лучше о моем горе…
– Что за горе такое?…
– А такое горе, что совсем изобидели… И работать, брат, нам с тобой, почитай, нечего: всю траву у меня выкосили…
– Вона… кто же это!..
Никеша, отпрягая лошадь из телеги, рассказал Фоме все подробно.
– Не знаю уж теперь что и делать! – сказал он в заключение.
– Так как же они так могли… ты, значит, барин, теперь должен это сено с них стребовать…
– Вот и хочу идти к предводителю жаловаться…
