– Что докладывать-то про тебя: чай, не Бог знает какие гости приехали… Что на него смотреть-то… Ступай… Ему захочется, так и даром обругает ни за что; ему разве порядок нужен, что ли? Взбеленится, вступит ему в башку-то, облаял или оттаскал человека, ну и шабаш, и прав… После сам себе смекай: виноват или нет… Ну его к черту. Ступай прямо…
Осташков вошел в кабинет. Паленов заботливо и спешно писал. На звук отворяющейся двери он оглянулся. Осташков поклонился и хотел заговорить.
– А, погоди, братец, сейчас… Нужно дописать… Не мешай…
И он снова начал строчить. Осташков присел на стул, и, погрозивши сыну, чтобы он не ворочался, сам как бы прирос к стулу. Вдруг Паленов стал торопливо искать чего-то на письменном столе. То, чего он искал, не попадалось под руку.
– Эх, черт тебя дери… – вскрикнул Паленов, мгновенно вскипятясь. – Абрам, Абрам! – закричал он.
Абрам вошел.
– Чего изволите?
– Где у меня тут… Ведомости были на этажерке.
Абрам подошел к письменному столу.
– Куда ты идешь?… Тебе говорят, на этажерке.
Абрам заикнулся, чтобы отвечать что-то.
– Тебе говорят, на этажерке ведомости были. Ты не слышишь, не понимаешь, что тебе говорят. Не хочешь понять… На этажерке… Тебе говорят: на этажерке… На этажерке… Ты не слышишь… Ты пьян, анафема…
– Да, сударь…
– Я тебе дам, сударь… Я тебе дам, сударь… Пьяница ты этакая… – кричал Паленов, и вдруг вскочил и сделал распоряжение с личностью Абрама… – С утра пьян, ракалия… я тебе дам, анафема… – продолжал Паленов, красный как рак, пыхтя и задыхаясь…
Абрам остался, по-видимому, совершенно равнодушен к пощечинам, которые получил, точно били не его, а кого-то другого, совершенно незнакомого ему человека, нисколько не защищался от них и только лишь смигивал да несколько поворачивал голову то в ту, то в другую сторону. Увидя, что барин наконец умаялся и сел отдыхать, он подошел к письменному столу, на котором писал Паленов, нашел газеты почти под самым носом барина, и подал их ему.
– Вот ведомости, – проговорил он лаконически.
– Как же они очутились здесь? Ведь они были на этажерке… – проговорил Паленов, смягчившись и чувствуя смущение, которое желал скрыть.
– Были давеча… Ведь сами же взяли читать, как чай пили, да и положили сюда… Не разберете делом, да и деретесь зря…
– Ну, ну… Ты у меня не груби!.. – вскрикнул Паленов, готовый вновь вспыхнуть…
Абрам повернулся молча и пошел вон из кабинета. Проходя мимо Осташкова, он поглядел на него злобно, даже с ненавистью и в тоже время презрительно. Взгляд его, казалось, говорил: «ведь вот говорил, что захочет прибить, так прибьет… Вот и прибил. А вот ты так не можешь прибить… А дай-ка мне волю, я бы тебя не прибил, что ли? Прибил бы да еще как… Ну что сидишь?…»
Никеша пред этим выразительным взглядом скромно опустил глаза. Маленький Николенька с замиранием сердца и со страхом смотрел на грозного барина, прижался к отцу и не смел пошевелиться во все то время, пока писал Паленов. Наконец он бросил перо и обратился к Осташкову.
– Ну что, ты привез сына?
– Точно так-с, – отвечал Никеша поспешно, приподнимаясь со стула. – Вот, батюшка, Николай Андреевич, не оставьте! – продолжал он, подводя сына… – Целуй ручку…
– Который год?…
– Девять, десятый…
– Ну, давно пора учиться… Я в этом возрасте уже перечитал целую библиотеку своего отца, знал историю и географию… как свои пять пальцев…
– Где же, батюшка, Николай Андреич, и кому-нибудь, а не то что ему быть против вас… Уж не оставьте его хоть грамоте-то поучить… чтобы на службу-то поступить мог…
– Нет, я хочу, чтобы он получил полное образование… Теперь он поучится у меня, потом поступит в уездное училище, в гимназию и в университет…
– Покорнейше вас благодарю… Вы истинный наш благодетель… Только не много ли будет про него, снесет ли? Где уж ему далеко забираться…
– Ну ты, братец, этого ничего не понимаешь. уж это мое дело…
