Осташковых как будто совсем забыли. Они сидели в девичьей и ожидали, что их опять позовут в комнаты, но никто на них не обращал внимания. Катерина давно проплакалась и успокоилась, любуясь на Сашеньку, которую Маша вымыла, причесала и напомадила. Прасковья Федоровна сидела унылая: она была недовольна малым вниманием Юлии Васильевны к ней и Катерине: ей казалось, что и Сашенькою мало занялась ее названная мать. Она обдумывала и соображала все, что видела, и все ей как-то не нравилось; но она ни за что не решилась бы высказать зятю или дочери свое неудовольствие и недоумение; она боялась, как бы они не отдумали отдавать Сашу Юлии Васильевне. «Уж каково ни будет здесь Сашеньке, – думала она, – а все лучше, чем дома; уж как никак, а все она будет здесь барышней и всю барскую манеру переймет, а дома-то чему она научится?…» Осташков несколько раз выходил наведаться к своей лошади. Стояла она, голубушка, на прежнем месте, в хомуте и во всей сбруе; солнышко уж высоко взошло, на самый полдень, и крепко припекало; мухи стаями со всех сторон осаждали бурку; только головой трясла да хвостом помахивала бедная скотинка, защищаясь и от мух и от солнечного припека. Надо бы отложить лошадку, напоить порядком и в конюшню поставить; видел и понимал это бедный Никеша, да не смел и подумать обратиться к рассерженным кучерам с какой-нибудь просьбой. Увидел, что не ест бурка сена, слазил на сеновал, принес свеженького и от того отворачивается, а сам жалобно смотрит на Никешу, как будто сказать хочет: до еды ли, пить хочется, в горле пересохло от пыли и от жары. «Знамо бы надо напоить, да где воды-то возьмешь, на реку бы сводить, а ну как вдруг господа спросят, а меня нет, – думал Никеша. – Да ну, потерпишь, не велик барин… У меня у самого в горле пересохло…» Вошел Никеша в девичью к своим, те все еще сидят одни, дожидаются, пристали к нему, заставляют спросить барыню, что же она прикажет: дожидаться ли им или ехать на квартиру, теперь ли оставить Сашеньку или после привести. Помялся Никеша, оглянулся вокруг, некем защититься. Афанасья Ивановна куда-то исчезла, Маша не в духе, сердитая, и подойти к ней страшно, сам Никеша в первый раз в новом незнакомом доме всегда робел и конфузился, однако делать нечего: осмелился и пошел во внутренние комнаты, отыскивать Юлию Васильевну. Заглянул Никеша в кабинет: там Рыбинский разговаривал с письмоводителем, который пришел к нему по делам, а Иван Михайлович лежал на диване и курил трубку, от времени до времени вмешиваясь в разговор Рыбинского. Из залы услышал Никеша голос Юлии Васильевны в гостиной, потоптался на месте и решился наконец войти в гостиную. Там Юлия Васильевна, совершенно одетая, сидела на диване в ожидании Рыбинского; перед нею стояла Афанасья Ивановна, и они о чем-то беседовали. По легкомыслию своему она совсем забыла и о Сашеньке, и обо всех Осташковых. Нерешительно остановился Никеша в дверях гостиной. Юлия Васильевна его заметила и вспомнила о Саше.
– А, м-сье Осташков… где же Саша?
– Она там-с, в девичьей…
– Что же она там делает?… Приведите ее сюда: мы потолкуем с Атонази об ее костюме…
– Сейчас-с… – Никеша замялся.
– Ну что же вы?…
– А как прикажете… насчет маменьки и жены?…
– Что такое?
– Им ехать… али погодить?…
– Ах, как хотите… Это совершенно от вас зависит: если нужно, так поезжайте…
– А Сашеньку… как же прикажите?…
– Что Сашеньку?…
– Теперь оставить или после привезти?
– Как после привезти?… Какой вы смешной: сейчас приведите ко мне, сюда…
– Очень хорошо-с…
– Да что, вам нужно ехать, что ли, домой?…
– Никак нет-с…
– Ну так пусть ваши там побудут сколько хотят… Только, ради Бога, чтоб ваша жена не плакала: я не могу видеть и слышать этих рыданий…
– Нет-с, она не будет… не беспокойтесь. А торопиться нам некуда… И лошадке надо дать отдохнуть…
– Ну, так что же? И прекрасно: пусть они там, в девичьей, и отобедают у меня… а после обеда и поезжайте… Я вот только взгляну на Сашу и опять пришлю ее к ним… Атонази вот покажет им платья, которые я велю перешить для Саши… Пусть они увидят, как она будет у меня одета… Ну подите же…
Но Никеша все еще мялся и не шел.
– Там у меня лошадка… Я на лошадке приехал… – проговорил он несмело.
– Ну так что же?
– Отложить и покормить можно?
– Разумеется, можно… Скажите там кучеру, он все вам сделает…
– Нет, уж я сам-с…
– Ну, как хотите: это ваше дело…
– Да я только так… к тому… чтобы после чего не вышло… Каких неприятностей…
– Какие неприятности?… Ах, какой смешной Осташков… Ну, подите же, подите, приведите Сашу…
Осташков спешил исполнить приказание и наскоро передал своим, что Юлия Васильевна позволяет им остаться у нее и даже отобедать в девичьей; подтвердил Катерине, чтобы она не плакала, взял Сашу, не велел ходить за собой прочим и повел ее в гостиную. Самолюбие Прасковьи Федоровны было очень уколото за дочь: она надеялась сблизить Катерину через Сашу с Юлией Васильевной и с желанным благородным обществом, но должна была разочароваться в своих надеждах. Катерина радовалась, что еще несколько часов будет видеть свою Сашеньку.
