Через сутки, на рассвете, они уже у цели. К кораблю подходит катер: таможенный и полицейский досмотр, проверка документов. Надир в грязной матросской робе висит в люльке над водой и старательно обводит масляной краской буквы, подновляя название судна. Он весело переговаривается с полицейскими.
Досмотр проходит благополучно. Катер отваливает, и корабль пропускают к пирсу для разгрузки. В полдень, переодевшись, Надир и капитан отправляются в старый город. По дороге Надир предупреждает: если его схватят, капитан ни во что не должен вмешиваться. Он смотрит на городские часы.
— Итак, скоро час.
— Через несколько минут полицейские пойдут обедать, — говорит капитан, — сам сейчас увидишь.
Они останавливаются напротив крепостного вала, к которому прилепился маленький ресторанчик. Под его навесом появляются двое в полицейской форме.
— Вот они.
Капитан прогуливается вдоль стены. Полицейские заказывают обед, болтая с молоденькими студентками. Надир свернул в переулок, входит во внутренний дворик своего глинобитного дома. Жена разводит огонь в печке, сын режет мясо. Женщина вскрикнула, увидев Надира.
— Ни о чем меня не расспрашивай, — говорит он. — Ничего с собой не берите — ни одежды, ни денег. Идите за мной на некотором расстоянии…
Он выходит на улицу, где его ожидает капитан. Ошеломленные жена и сын, словно во сне, идут следом, миновали крепостной вал и стали спускаться к порту, пробираясь среди машин.
Через несколько часов корабль с беглецами благополучно вышел в открытое море, а через сутки пришвартовался к пирсу в Неаполе.
С женой и сыном Надир является к польскому консулу и сознается, что без визы и разрешения властей совершил тайное путешествие на родину и привез семью в Неаполь. Надир готов нести за это наказание и умоляет консула только об одном — скорей позвонить в Варшаву и получить разрешение жене и сыну считать Польшу своей новой родиной. Надир понимает, все это связано с многими формальностями, но надеется, что консул проявит человечность и сделает все возможное.
Несколько часов уходит на переговоры по международному телефону с посольством в Риме, с министерством иностранных дел в Варшаве. Но к вечеру консул добивается разрешения оформить жене и сыну Надира временные документы и отправить их на самолете в Варшаву.
Надир провожает семью на аэродром, рассказывает жене о Наде, которая, ни о чем не подозревая, ждет его, вероятно смертельно волнуясь, в одном из отелей Неаполя, рассказывает, как Надя долгие годы боролась за его жизнь и свободу. Надир просит: пусть жена сама решит их будущее. Не колеблясь она говорит, что Надя имеет больше прав на Надира. Бесконечно благодарный жене Надир заверяет, что она и сын никогда не испытают нужды: он уже телеграфировал в Варшаву, чтобы весь гонорар за издания его книг выплачивался семье. И вскоре Надир сам надеется быть в столице Польши. Они прощаются, и самолет взлетает.
Из аэропорта Надир звонит наконец Наде.
— Прости меня, дорогая, я тут встретил приятеля, бывшего соседа, и мы немножко загуляли. Ты не сердишься? Если нет, то я еду.
…Вторую половину этой истории, связанную с Неаполем, путешествием на грузовом корабле и невероятным освобождением жены и сына, рассказал мне ночью в парке подмосковного дома отдыха «Полет» Аркадий Райкин. Он дружил с Надиром, у которого, разумеется, было другое и очень громкое имя.
Второе сновидение… «Убей ее!..»
Люди останавливаются среди далеких городов и прислушиваются…
Одичавший мальчишка, полпотовский солдат преследует маленького кампучийца с брезентовой санитарной сумкой на спине. Кампучиец бежит через минное поле. Солдат совсем обезумел, он стреляет из автомата в облака, в землю, в мертвого крестьянина, потому что потерял кампучийца из виду.
Маленький кампучиец сжался позади трупа. Вдруг вскочил и опять побежал.
Солдат настиг его, повалил, выхватил короткий нож — патроны у него кончились.
Они боролись, крича и плача, до тех пор, пока оба не обессилели, и тогда солдат увидел, что перед ним девушка.
Она тяжело поднялась на ноги и медленно пошла прочь. Он кинулся за ней. Теперь у него не было ни автомата, ни ножа.
Он провалился в болото, в холодную трясину, звал, молил о помощи.
С трудом она вытянула его за волосы. Ослепленный болотной жижей, мокрый и несчастный, он брел среди деревьев, за которыми скрылась девушка.
Солдат прислонился к сосне, сполз вниз по ее стволу, повалился в сырой мох.
Девушка стояла вдали, смотрела на солдата.
Они спали в лесу, разделенные тьмой и деревьями, временами с тревогой прислушиваясь к дыханию друг друга. Солдата бил озноб. Он что-то шептал во сне. Когда рассвело и он открыл слепленные глиной веки, перед ним стояла девушка и молча смотрела на солдата.
Они ничего не могли сказать друг другу. Одно было ясно — они заблудились.
Они брели в поисках человеческого жилья. Часто останавливались. Он не хотел ее помощи.
Он лег и сказал, что умрет здесь, в джунглях.
Она сидела перед ним на корточках. Теперь он смотрел на нее без ненависти, равнодушно. Она трясла его за плечи, заставила подняться.