Письмо лежит внизу, в шахте лифта. За окном, в метели, застрявшая машина «скорой помощи» выбрасывает из-под колес снежные взрывы, но сдвинуться не может: Болит сердце. Вспоминаю слова Шкловского: «Вы плохой потомок, давно бы пора написать о прадеде — петрашевце Николае Спешневе». Шкловский прав. Но что-то мне мешает. Вероятно, малодушное сознание, что долго придется жить рядом с трагической судьбой. И судьбой не сторонней, а семейной.
Когда меня принимали в партию, я рассказал о прадеде членам бюро райкома. Н. А. Спешнев был первым российским революционером, близким по мировоззрению коммунизму. Он единственный из петрашевцев утверждал, что только революционное насилие способно преобразить Россию.
А в шахте лифта лежит какое-то письмо, сложенное треугольничком. Я его выронил, когда, достав из почтового ящика газеты, отворил железную дверь. Письмо тревожит.
Я опять думаю о прадеде. Все в жизни идет кругами. Как-то Александр Твардовский попросил меня рассказать его дочери Вале о Николае Спешневе. Он — тема ее диплома.
— Но ведь я наверняка знаю гораздо меньше вашей дочери.
— И все же, — настаивает Александр Трифонович, — побеседуйте с ней, пожалуйста. Она молодой добросовестный исследователь и непременно хочет с вами познакомиться.
И однажды является дипломантка и сообщает мне массу интересного о моем прадеде и его отце, о дальнем предке — воеводе Спешневе, казненном Петром. Наступает моя очередь. Предупреждаю, что некоторые подробности моего рассказа требуют безусловного уточнения и дополнительных разысканий, но, думаю, могут украсить будущий диплом моей гостьи. Итак…
Поставив первую свою пьесу в Ленинградском большом драматическом театре, я подписался на вырезки, чтобы знать, где еще идет моя комедия. Вырезок стали присылать много, но больше о фильмах «Друзья встречаются вновь» и «Пятый океан», выпущенных в тот год. Однажды получил материал неожиданный — не из газеты, а из какого-то толстого журнала, под заголовком «Спешнев». Так случилось, что прочел только на второй день. Оказалось, о прадеде, не обо мне, и по первому впечатлению неопубликованный ранее фрагмент прозы Достоевского — очерк или развернутая дневниковая запись, посвященная Николаю Спешневу. А возможно — чья-то стилизация. Леонида Гроссмана? Не помню.
И название журнала, из которого была сделана вырезка, тоже забыл.
Вырезка пропала вместе с другими моими бумагами во время войны. Однако осталась в памяти фраза о Спешневе: «Этот кроткий Люцифер с глазами ангела виделся мне будущим Робеспьером революционной России».
— Боже мой! — восклицает дипломантка, записывая мои не слишком точные сведения.
Я продолжаю. По семейным преданиям, Спешнев стоял на эшафоте рядом с Достоевским и под смертным колпаком острил, что произвело на писателя ужасное впечатление. Как известно, указ царя о замене смертной казни каторгой читал офицер-заика полтора часа.
При аресте у Спешнева нашли черновик написанной им клятвы для членов нового тайного общества, а в подвале — типографию, привезенную накануне. Прадед был человек действия. А петрашевцы любили дискутировать. Все бумаги, кроме проекта клятвы, Спешнев успел сжечь.
— О боже! — опять воскликнула дипломантка.
Я писал о чужих гениях. Своим, семейным, не занимался.
Еще подробность. Кто-то выдвинул в свое время версию, будто Николай Ставрогин из «Бесов» имеет прототипом не только Бакунина, но и Спешнева. Во всяком случае, Достоевский в романе с ними обоими сводит счеты.
Перехожу к слоям и кольцам, и здесь уже все точно.
Кольцо первое: Виктор Шкловский, с которым мы соавторы по картине «Алишер Навои», играл Буташевича-Петрашевского в фильме по своему сценарию «Мертвый дом».
Кольцо второе: артист и режиссер А. В. Кашкин, поставивший под руководством Охлопкова мою пьесу «День остановить нельзя», играл в фильме «Мертвый дом» Николая Спешнева, моего прадеда.
Кольцо третье: артист Е. Самойлов, исполнитель главной роли в «День остановить нельзя», играл моего прадеда в картине «Тарас Шевченко».
Кольцо четвертое: некий Р. А. Черносвитов, земский исправник и неудачливый золотопромышленник, в польскую кампанию 1831 года потерявший ногу, грозившийся в разговорах с Петрашевским и Николаем Спешневым поднять раскольников, взбунтовать Урал и всю Сибирь, сыграл в судьбе моего прадеда загадочную, возможно, предательскую роль, а я через семьдесят пять лет сижу на одной парте в советской трудовой школе имени Фритьофа Нансена с его правнуком Володей. В мае 1945 года Володя Черносвитов геройски погиб при штурме Берлина.
Дочь Твардовского добросовестный исследователь, а я недобросовестный потомок, только сейчас, через много лет увидевший жизнь прадеда во внезапной связи с драмой современного мира.
…Наконец является слесарь и достает из глубины лифтовой шахты мою корреспонденцию: не одно, а два письма — из Вьетнама и Сенегала. Первое — от бывшего моего вгиковского студента Бань Бао.